Вечные подруги
Еще Лидка обожала в такие моменты навещать трех своих оставшихся от прошлой жизни подруг, Веточку, Тяпку и Олю Сокольникову. Катя Шиловская ушла так давно, что стерлась уже из памяти, Павочку, убиенную в новогоднюю ночь за дешевые сережки, когда она торопилась с дачи Крещенских на электричку, вспоминали часто и с улыбкой – необычайной яркости, и внешней, и внутренней, была дама. А с Надькой почти не виделись из-за комендантского часа в ее доме ветеранов, где на входе сидела мощная охрана и безоговорочно блюла режим. Опоздать нельзя было ни на минуту, и Надька, старая аккуратистка, боялась ступить за территорию казенного дома, чтобы как бы чего не вышло. Запугали, скорее всего. Хоть звонила иногда, и то хлеб.
Лидку подруженции боготворили с самой ранней молодости, с балетного училища, где почти все впервые и встретились. С Веточкой и Олей все было более-менее просто. Более просто с Веточкой, которая жила под боком, на Патриарших прудах, менее просто – с Олей, обитавшей с семьей в Тайнинке у Мытищ, поди доберись туда. Они и сами Лидку часто навещали, и у себя с радостью принимали.
Легко и весело, изящно и красиво, умно и по-доброму жила Лидка и вела за собой всех своих подруг. Лидка в центре, в собственноручно сшитом костюмчике. Конец 1920-х годов
А с Тяпочкой все было грустно – она стремительно слепла. Из дома почти не выходила, боялась заблудиться и не вернуться обратно. Лидка ее как могла опекала. С Аллусей, конечно, для Аллуси все Лидкины подруги были как родные. Приезжали к Тяпочке по очереди, хоть раз в недельку, но появлялись, привозили продукты и иногда деньги, хотя она в них не нуждалась – и свои были, и тратить не на что, из дому же ни ногой. В квартире у нее было вполне чистенько, но пахло все равно чем-то неблагополучно-коммунальным. Тяпочка всегда активно готовилась к приходам подруг, навинчивала бигуди, красила по памяти рот ярко-красным, который, как обычно, размазывался и делал ее похожей на старую вампириху, только-только отвалившуюся от молодой тепленькой вены. А еще она, смешная, чтобы порадовать своих девочек, отдавала им каждый раз какие-то свои вещицы из прошлой счастливой глазастой жизни:
– Аллуся, мне это уже не надо, – протягивала она ей маленькую старинную сумочку из тусклого, но благородного золотого бисера с защелкой, как у кошелька, и с цепочкой для руки, – куда мне с ней? Разве что на кухню пойти. Или в спальню. А тебе нужней, не спорь. Ты ее в люди выведешь, мне потом расскажешь, и теплей станет.
Таких крошечных театральных сумочек (размером с бинокль) у Тяпочки была тьма-тьмущая, к каждому выходному наряду своя, с блестками или с перьями разных форм, размеров и оттенков. Театр она в свое время очень любила, практически боготворила, относилась к нему восторженно и трепетно, считала каждый свой поход на спектакль всенародным праздником, непременно надевала одно из ее многочисленных породисто-потрепанных платьев в пол и не забывала принести с собой сменную обувь, чтобы не попирать священные ступени храма Мельпомены грязными уличными ботами. Поэтому к каждой сумочке у нее был сшит и мешочек для обуви, в цвет. Алена с Лидкой поначалу было отказывались от таких даров, от всех этих кружевных воротничков, золушкиных туфелек на каблучках и коллекции блестящих разномастных пуговиц, собранных, видимо, за всю жизнь, но Тяпочка всегда настаивала и настаивала, пока не превратила этот ритуал принятия подарков в неотвратимую обязанность. И если в квартире у Крещенских что-то где-то поблескивало золотцем, ошибки быть не могло – это привет от Тяпочки.