Лидка очень занервничала, когда начали собираться люди. Она была все время у себя в комнате, но дверь, выходящую в коридор, держала открытой. После каждого гостя тихонечко выходила, чтоб ее никто не засек, и аккуратно поправляла ногой только что появившуюся пару обуви, чтоб она встала ровно. Потом стелила на пол газетку под следующую пару. И обратно к себе, караулить. А люди все шли и шли. Столько народу отродясь еще не набиралось в их квартире. Когда, наконец, пришел главный с гитарой – Лиска сказала, что это некто Юрий Наумов, – бабушка немного успокоилась. За дверью гостиной успокоительно забренчала гитара, и Лидка наконец с облегчением вздохнула. Они с Аллусей постояли немного на кухне, послушали отдаленное треньканье, и тут Лидка не выдержала:
– Посмотри, какие они все худенькие, кожа да кости, давай я им быстренько блинчиков напеку! Или хотя бы бутербродов наделаю…
– Мам, их сто человек, вот зачем тебе это надо, что ты сейчас собралась делать? И, главное, из чего?
– Странные люди эти люди… – покачала головой Лидка, грустно взглянув на свою дочь. – Я тебя ж хорошим человеком воспитала, а ты кусок хлеба детям жалеешь. Пусть у них там своя волна в голове, но накормить их надо, они к нам пришли, а не на улице притулились. И какие они все необычные, ты заметила? Просто фольклорные элементы!
Лидка уже вовсю резала хлеб, не слушая аргументы дочери и не представляя пока, из чего она нагородит эти бутерброды. Но быстро нашлась – каждый хлебушек украсила морской капустой, а сверху выложила по шпротине, и получилось вполне приличное угощение. Да и консервов с морской капустой наконец-то поубавилось. А еще пришлось банку с югославской ветчиной вскрыть скрепя сердце (Лидка ее припрятала для подруг). Она нарезала ее тоненькими-тоненькими кусочками, почти на просвет, даже ножик специально для этого навострила, выложила все бутерброды горкой на большом подносе и чинно внесла в гостиную. Никто даже не шелохнулся. Люди сидели на полу с мечтательными улыбками на лицах, слушали музыку, и никто и голову не повернул в Лидкину сторону, не было у них привычки к еде. Да и не кормили никогда на квартирниках.
Стал этот квартирник некой приметой времени, когда официально ничего было делать нельзя, а из-под полы все можно, но скромно, без затей и в малых объемах. Многие маститые через квартирники уже прошли с шестидесятых, и Окуджава, и Высоцкий, и Визбор, и Галич, который и жил несколько лет только на скромные доходы от таких сборищ, поскольку в официальной среде был не в фаворе.
Больница