Он стоит перед Кремлем. А потом, вздохнув глубоко, шепчет он Отцу и Богу: «Прикажи… И мы умрем!..» Бдительный, полуголодный, молодой, знакомый мне, — он живет в стране свободной, самой радостной стране! Любит детство вспоминать. Каждый день ему – награда. Знает то, что надо знать. Ровно столько, сколько надо. С ходу он вступает в спор, как-то сразу сатанея. Даже собственным сомненьям он готов давать отпор. Жить он хочет не напрасно, он поклялся жить в борьбе. Все ему предельно ясно в этом мире и в себе. Проклял он врагов народа. Верит, что вокруг друзья. Счастлив!.. …А ведь это я — пятьдесят второго года».
Он писал и писал, прозревая с каждым днем и не останавливаясь, словно в голове его, измученной и израненной, был бесконечный запас этих стихов, страшных, удивляющих и очень честных. Словно кто-то придерживал его до поры, а тут взял и открыл какой-то тайный портал.
А нам откапывать живых, по стуку сердца находя, из-под гранитно-вековых обломков статуи Вождя. Из-под обрушившихся фраз, не означавших ничего. И слышать: – Не спасайте нас! Умрем мы с именем Его!.. Откапывать из-под вранья. И плакать. И кричать во тьму: – Дай руку!.. – Вам не верю я! А верю одному Ему!.. – Вот факты!.. – Я плюю на них от имени всего полка!!! А нам откапывать живых. Еще живых. Живых пока. А нам детей недармовых своею болью убеждать. И вновь откапывать живых. Чтобы самим живыми стать.
После ухода Лидки жить на Горького стало невмоготу. Чего там говорить, все были взрослые, вполне разумные, не темные какие-то, но Лидка не отпускала. То ли она не отпускала, то ли ее не отпускали, поди разбери. То слышалось что-то, то чудилось. Через неделю после ее ухода все ее цикламены, как по команде, засохли, хотя Валентина старалась, поливала, как и при Лидке. Дверь к ней в комнату вслед за цикламенами тоже рассохлась и перестала плотно закрываться, как бы приглашая зайти. Лампочки в ее люстре гасли почти сразу, как только их вкручивали. Но никто в этом злой силы не искал, все было довольно буднично и обыденно, время, видимо, пришло и цикламенам, и двери, а лампочки, похоже, были из неудачной партии. Просто случилось это как-то кучно, чем домашних слегка насторожило. Это была первая причина.
Вторая была более странная: в длинном узком дворе дома на улице Горького, где жили Крещенские, практически в ста метрах от Моссовета, уверенно обосновались проститутки, которые выстраивались перед клиентом в шеренгу во главе со своей мамкой, как старшеклассницы перед физруком. Они стояли чуть ли не по росту в свете фар от тачки очередного подвыпившего и жаждущего утех джентльмена. «Давай вот эту!» – командовал он мамке и, выпив для храбрости глоток спирта или чего там у нее было под рукой, девчушка в дырявых колготках в сеточку, мини-юбке и блузке, обязательно с люрексом, бесстрашно запархивала в чужую машину, которая скрывалась за поворотом. Остальные дамы снова усаживались, как дворовые старушки, на лавку у подъезда и ждали своего очередного принца, желательно на белой иномарке. Иногда раздавались взрывы хохота, всхлипы и причитания – бойцы вспоминали минувшие дни. Довольно часто их гоняли со двора, но, бывало, милиционеры и сами интересовались товаром, воровато договаривались с мамками и, похотливо похохатывая, выбирали себе жертву любви.