– Катюля, козочка моя любимая, иди ко мне, дай обниму… – и снова тяжело и грузно села.
Катя встала перед ней на колени, уткнулась ей в грудь и обхватила обеими руками, такую живую и родную, крепко-крепко, чтобы никто не мог отнять. Как это было явно заметно – она прямо на глазах вернулась из параллельного мира и превратилась в привычную прекрасную бабушку. Раз – и она уже здесь… Лидка гладила внучку по голове, причитая:
– Козочка моя приехала, девочка любимая… Как я соскучилась по тебе, ты не представляешь… Как там Робочка? Как Аллуся? Плохо мне одной, ох как плохо… Не могу совсем без вас, не могу… Все мне чудится что-то, боюсь всего, боюсь… Без вас боюсь… Счастье-то какое… Девочка моя, крохотка… Хотя даже в счастье есть что-то грустное…
– Почему же, Лидка, почему же? – удивилась Катя.
– Ну ты же все равно уедешь… – трагически произнесла бабушка.
И снова в слезы, вместе с Катей, но уже осознанно, небеспричинно. Было в этих слезах какое-то очищение, освобождение и даже счастье. Слезы смывали страх: для одной – что не все так плохо, как казалось еще пять минут назад, для другой – что вернулась наконец к себе в комнату, к любимой внучке, вернулась оттуда, из тьмы, где все чужое, гулкое, пыльное и гнетущее, где много стариков, тоже чужих и пыльных, залежавшихся, как товар на прилавке. Стариков полупрозрачных, недовоплотившихся, как и она сама, кем-то для чего-то избранных и живущих уже на два мира, на реальный и призрачный. И запах там такой… он явно чувствовался в том мире. Горьковато-едкий, отдаленно напоминающий запах шпал в метро или горящего каменного угля. С какими-то странными, неподвластными определению тонкими примесями опасности. В любом случае запах подземелья, пусть и не резкий, но живущий где-то в генетическом коде человека, запах, которого люди привыкли бессознательно бояться.
В тот мир уносило мгновенно, безо всяких объявлений и объяснений, словно проваливаешься куда-то, раз – и все. И ты уже среди тех, вздыхающих и вздрагивающих, озирающихся и шарахающихся друг от друга, тех, с истонченной памятью, испуганным взглядом и вечно куда-то без остановки бредущих по серому засасывающему киселю вместо пола. Как там было страшно, как там пахло опасностью…
Одна из последних Лидкиных фотографий
С Лидкиной памятью вообще творилось что-то странное, она это понимала. Оставалась ли у нее память вообще так, как она была задумана изначально? Сначала ее яркие, явные и красочные воспоминания из прошлого начали всплывать перед глазами потускневшими черно-белыми фото. С непривычки это было мучительно. Вся прошлая яркая жизнь ее превратилась в черно-белую. Объяснить она себе ничего не могла, да и пожаловаться было некому, не идти же к врачу со всякими глупостями… Глазами-то она видела цвет, но стоило ей мысленно вернуться в какие-то эпизоды ее жизни, как она моментально проваливалась в серую вязкую кашу воспоминаний. Эти бесцветные воспоминания смешивались в мозгу вместе с представлением о времени. И что когда происходило на самом деле, она понять не могла.