Из Лидкиной комнаты раздавался плач, тихонький, монотонный, жалобный и совсем безнадежный, каким бывает плач слабого ребенка, который впервые в жизни столкнулся с чем-то очень обидным и горестным, когда истерика, на которую были брошены все его силы, уже прошла, а боль маленького человечка еще осталась, и как с ней справиться, непонятно. И утешить некому, мамы нет рядом… Этот тихий заунывный плач совсем не вязался с таким ослепляющим светом, Катя даже зажмурилась. Не раздеваясь, она открыла Лидкину комнату и увидела ее, совсем поникшую и старенькую. Лидка, в халатике на ночную рубашку, сидела на аккуратно убранной постели, теребила в руках голубенький носовой платочек и подвывала, слегка раскачиваясь. Волосы ее были давно некрашеными, и это очень бросалось в глаза. Граница, которая проходила по ним, отделяла седые кудри от шатенистых и четко показывала, когда Лидке стало хуже – раньше она никогда бы не позволила себе такой неряшливости.
– Как я соскучилась! – Катя бросилась к бабушке, но наткнулась на холодный, непонимающий взгляд. Лидка вздрогнула, отпрянула, но выть перестала. В комнату вошла Валентина с подносом, на котором стояла любимая Лидкина гжелевская чашка с дымящимся чаем, парой печенек, овсяных, свежих, и розетка с клубничным вареньем.
– О, наконец-то! – обрадовалась Валентина. – Как прошла-то? Я и не слышала, шелестела, наверное, на кухне. Или радио орало. Выглядишь отрадно! Как добралась?
– Нормально! А у вас тут, я вижу, не совсем?
– Ну, так… То так, то сяк… С переменными успехами… С утра вот не заладилось… лихоманит ее чего-то. На кухню не захотела идти, от чая тоже отказалась. Но я… это… все равно принесла… – отчиталась Валентина.
– Конечно, правильно, пусть постоит, может, захочет… – согласилась Катя.
Лидка вдруг подняла голову на голос и глаза ее мгновенно посветлели.
– Козочка! Ты приехала! Как вовремя! Мне надо тебе что-то сказать! Очень важное! Я решила… – Лидка замялась, отложила скомканный платочек, оперлась двумя руками о кровать и тяжело встала. Взгляд ее заметно изменился, стал более живым и сосредоточенным. – Вы будете хоронить меня под «Чардаш» Монти! Запомнишь? «Чардаш» Монти! У меня столько с ним связано… ты хорошо поняла? Запиши! «Чардаш» Монти… Чтоб звучал только он, никаких похоронных маршей, только «Чардаш»! Я все время об этом думаю, прям из головы не выходит… Мы с Толей уже обо всем договорились, он обещал проследить!
– Ты прям с места в карьер, – сказала Катя. – Давай пока подождем, ладно?! Рановато еще про чардаш.
Лидка оживилась, словно наконец исполнила то, без чего не мыслила дальнейшего существования, и скинула тяжкий груз, который так долго ее мучил. Она ясно посмотрела на внучку и знакомо улыбнулась, протянув к ней руки: