– Ходит за мной мужик в красной клетчатой кофте, с приказами, требованиями… Вон он! – и показывала кривоватым пальцем на Алену. И так, между прочим, часто спрашивала, помнит ли внучка про «Чардаш» Монти… Об этом тоже не забывала…
Из всех узнавала Катю да Боньку – так катастрофически уменьшилась ее большая любимая семья. Робочка изредка разговаривал с ней, но были эти разговоры односторонними. Лидка в ответ молчала, словно боясь выболтать страшную тайну, но относилась благосклонно, часто даже с улыбкой, словно иногда в памяти проявлялись какие-то пожухлые воспоминания о любимом зяте. Лиска старалась как могла, но пробиться к бабушке не получалось. На любые проявления нежности и заботы Лидка поджимала губы и отворачивалась. Самым большим раздражителем оказалась Валентина, которая ухаживала за любимой хозяйкой как только могла, со всем рвением и любовью, какую и от родни порой не добиться. Но все было насмарку – на любое ее прикосновение голос у Лидки вскакивал до фальцета, словно из нее изгоняли сатану: «Н-е-е-е-т! Не сметь! Сгинь! Прочь! Прочь!» – и звала брата Котю, чтоб тот за нее заступился. Валентина отчаянно страдала, но все искала и искала подход к несчастному любимому человеку, который уже давно жил в своем полном странностей мире, откуда возврата не было.
Ее восемьдесят девятый день рождения справили тихо и незаметно. Видеть она никого не хотела или уже не могла понять, что хочет. Алена решила ее не волновать – приход любого человека угнетал Лидку и вызывал слезы, словно она боялась, что за ней пришли и уведут, как пить дать, уведут от тех, к кому она с таким трудом привыкла…
И вот Лидкины часы отчаянно затикали. Катя явственно это ощутила, почти услышала. Сначала бабушка катастрофически замедлилась, слегла. Есть почти не ела. Вроде как подсознательно примеряясь к будущему своему состоянию – смерти. Глаза открывала изредка, а когда открывала, то начинала вращать ими, словно все время кого-то искала, но кого – понять было невозможно. Иногда просто глядела через щелочки на такую некогда любимую жизнь, которую ей предстояло оставить, и улыбалась. Чуть-чуть, краешком рта, еле заметно. Или, может, даже казалось, что она улыбается.
Лидка стала словно замерзшая внутри. Огонь, который в ней некогда так ярко горел, потух и начал превращаться в лед, постепенно, день за днем все больше и больше замораживая ее. Катя просиживала рядом с ней часами, держа ее холодную безжизненную руку в своей. Иногда прислушивалась к еле заметному дыханию – есть ли? Пыталась хоть как-то накормить – делала смесь из желтка и сливок с сахаром, почему-то ей казалось, что это должно немного поддержать тлеющую жизнь.