Все жизненные функции замедлились, даже дыхание и то стало поверхностным, еле ощутимым. Кожа заголубела и казалась более матовой, чем обычно, – кровь, наверное, застоялась, стала вязкой и тягучей, почти перестала циркулировать и спряталась где-то внутри. Только Лидкина правая кисть пока еще оставалась живой и теплой, через нее и шла связь с этим миром, за нее крепко держала Катя. Она смотрела на бабушку и понимала, что это все. И хоть житейского опыта потерь такого масштаба на ее веку еще не случалось, был другой опыт, глубинный, бабий, человечий, так или иначе бушующий в такие моменты в крови и инстинктивно подсказывающий, что делать.
Страха не было. Совсем. Никакого.
Была вселенская печаль и высокая ответственность.
Лидка лежала на спине, спокойно и расслабленно, будто снилось ей в этот момент что-то очень светлое, доброе и нужное. Сон этот был запрятан где-то глубоко-глубоко, не на поверхности сознания, сон, посланный ангелом, посредником между Богом и людьми.
Перед ее закрытыми глазами постепенно возникал сияющий белый луч, который обволакивал ее, не слепя и не обжигая, легко, как пушинку, словно луч этот плела невидимая гигантская небесная гусеница, которая аккуратно, чтобы никого еще случайно не зацепить, отделяла Лидку от этого мира тонкими светящимися нитями. Кокон совсем не мешал Лидке и не сковывал ее, она сама словно вся начинала пронизываться этими восхитительными световыми ниточками и лучами. Настроение во сне было радостным и каким-то по-особому праздничным. Она, казалось, готовится к самому главному в ее жизни торжеству. Но на лице это никак не отображалось.
Лидка взглянула во сне на свою светящуюся невесомую руку и даже улыбнулась от еще ни разу не испытанного чувства такой волшебной легкости. Она знала, что это сон. Она знала, что яви уже не будет, все во сне и останется, но чувствовала себя в полной безопасности, хотя вокруг был туман, пепельно-розовый, клубящийся и густой, явно что-то скрывающий. Лидке захотелось наконец встать и сделать шаг, но она понимала, что еще не пора. Туман становился все светлее и светлее, краски словно разбавлялись воздухом. Пепельность исчезла, осталась бело-розовость. Лидка во все глаза смотрела по сторонам, и все, что находилось вокруг, наполняло ее восхищением. Хотя вокруг кроме тумана ничего не было. Скорей всего, это было предвосхищение чего-то особенного. Откуда-то издалека полилась музыка – это была пастушья свирель, Лидка почему-то знала это совершенно точно. Свирель играла легко и радостно совсем незатейливую мелодию, но тотчас возникло желание встать и идти на звук. Пастух хорошо знал свое дело. Часто вместе с нотами отчетливо слышался и звук человечьего выдоха, и это не могло не радовать. Туман тем временем начал чуть заметно переливаться, в него словно добавили света и перламутрового молока, но вот уже молоко испарилось, и Лидка почувствовала, что еще мгновение – и она все увидит…