Ах, как мы привыкли шагать от несчастья к несчастью… Мои дорогие, мои бесконечно родные, прощайте! Родные мои, дорогие мои, золотые, останьтесь, прошу вас, побудьте опять молодыми! Не каньте беззвучно в бездонной российской общаге. Живите. Прощайте… Тот край, где я нехотя скроюсь, отсюда не виден. Простите меня, если я хоть кого-то обидел! Целую глаза ваши. Тихо молю о пощаде. Мои дорогие. Мои золотые. Прощайте!.. Постичь я пытался безумных событий причинность. В душе угадал… Да не все на бумаге случилось.

* * *

Никому из нас не жить повторно. Мысли о бессмертье — суета. Миг однажды грянет, за которым — ослепительная темнота… Из того, что довелось мне сделать, Выдохнуть случайно довелось, может, наберется строчек десять… Хорошо бы, если б набралось.

В комнате повисла долгая пауза. Алена держала в дрожащих пальцах сигарету и пряталась за ее дымовой завесой, не смея поднять полные слез глаза.

– Пап, зачем ты нам это читаешь, – не выдержала Катя. – Это же невозможно слушать, так нельзя, это неправильно… Хотя бы мамку пожалей!

Слезы полились из ее глаз тоже, она закрыла лицо руками и заплакала, как маленькая девочка, горько-горько. Мама подошла к ней и крепко обняла. Обе они лили горючие слезы и обе чувствовали причину этих слез. Им казалось, что это так несправедливо: после нескольких лет хождения по мукам все равно не поверить, что все страшное уже позади, и в каждом стихотворении с ними прощаться.

– Девочки мои родные, – Роберт навис над ними и тоже обнял обеих, нежно и спасительно, словно защищая от их горьких мыслей.

Алена уткнулась ему в плечо и всхлипнула. Катя спрятала голову под родительское крыло и почувствовала себя одновременно очень счастливой и безумно несчастной.

– Девочки мои, – повторил Роберт, прижав их посильнее, – что же я могу сделать? Пишу, что пишется, внутри удержать такое не в силах. Хотите не хотите, готовлю вас, все равно этого не избежать, я это уже давно понял и принял. Опухоли нет, а предчувствие смерти осталось, засело глубоко, не выковырять. Не писать не могу – извините. Не читать вам не могу – тоже извините… Вот и поскуливаю… Жизнь идет быстрее, чем мы живем, вот и переписываю ее на бумагу, чтобы что-то осталось.

Так и стояли они одним единым существом, вросшие друг в друга и пропитанные друг другом, а как могло быть иначе? Девочки, чуть успокоившись, перестали всхлипывать и даже нашли в себе силы улыбнуться: ведь их любимый человек – вот он! – стоял перед ними, и надо было радоваться именно этому, жить этой минутой, а не думать, что станет когда-то потом.