Особенно удавалась окрошка из цветков и листьев одуванчиков, со свежей, чуть необычной горчинкой, холодящая нутро и удивляющая солнечным цветом. Сныть, мокрица, дикий щавель, подорожник, даже листья островатого, чуть напоминающего горчицу левкоя – все шло в дело! Будет день, будет и пища – снова вспоминали Лидку. А ее салат из лопуха? А суп из него же? А варенье? При том что рос сорняк повсюду: и на участке, и в лесу за воротами. Лопух, обыкновенный лопух, всем знакомый с детства! Кто не лепил замысловатые фигурки из его колючек? Кто не бросался репьями в девчонок, да так, чтобы он запутался в волосах? Кто не вычесывал репейные колтуны из собачьей шерсти? А тут, надо же – варенье из лопуха… Лопух, казалось, был Лидкиным тотемным растением. Как только она его ни использовала! Во-первых, кормила им всю семью, считая очень полезным и наполненным витаминами. Даже в обычные помидорно-огуречные салаты в сезон добавляла наструганных молодых лопушиных листочков. А еще делала себе компрессы на натруженные за жизнь колени – отбивала листья тяпкой и обматывала распухшие суставы зеленью, которая за ночь успокаивала, снимала отек и позволяла утром встать без боли. Добавляла сок лопуха в кремы, которые замешивала ей косметичка из института красоты. Именно лопух был Лидкиным тайным ингредиентом, тот самый нюанс, который и делал, как она считала, крем молодильным. Готовила спиртовые настойки, по утрам разводила в воде несколько капель и, закрыв от счастья глаза, выпивала, чтобы очистить кровь. В общем, как только ни украшала им жизнь.

С литфондовскими обедами жить стало лучше, жить стало веселей. Уже не обязательно было ежедневно слоняться от магазина к магазину: ровно в час дня у калитки останавливался микроавтобусик, в котором стояли судки с обедами, – заказывали, оказывается, многие. Вчерашние, чисто вымытые судки возвращались, а взамен водитель выдавал два новых, наполненных казенной едой.

Телевизор на даче работал на все сто. Он бубнил постоянно, даже если в комнате никого не было. Главное было его наладить и подстроить антенну. Без антенны он не жил, сразу расстраивался, начинал кашлять и двоить изображение, а вскоре и вовсе затухал. Смотреть было чего, и разнообразие удивляло – часто появляющиеся новые передачи, здравые мысли, молодые дерзкие ведущие, так отличающиеся от оловянных советских дикторов, читающих текст по бумажке, все это завораживало и вселяло надежду во что-то свежее и, желательно, хорошее.

Роберт с Аленой проходили уже подобное, вспоминая молодость, начало шестидесятых, ту самую оттепель, о которой столько было уже сказано и написано, но без масштабных выводов – так, было и прошло. И теперь в воздухе тоже вроде как витало некое намечающееся желание обновления, свежесть, о которой все так давно мечтали. Но она вроде как просто витала. Стопроцентной уверенности, что в стране грядут хоть малейшие изменения, конечно же, не было. Многое Алле с Робой в своей жизни пришлось пройти. И пустых надежд этих было вагон и маленькая тележка… Уже и вслух ни о чем не мечталось, а если и приходили какие-либо непривычно крамольные мысли, то наружу практически не вылезали, застревая где-то глубоко-глубоко, чтобы не радовать себя тщетными надеждами.