– Лидочка, при чем здесь национальность? – удивился Толя.
– Это многое объясняет, – Лидка для убедительности пожала плечами. – ТАК поют блюз только евреи и негры, только угнетенные народы, неужели ты этого не понимаешь? Он негр? Нет! Значит, он еврей!
И сразу продолжила, что папа его, скорей всего, служит в оркестре, а мама – как пить дать аккомпаниатор в музыкальной школе, и сын пошел вроде как по их стопам, но немного отклонившись, своего рода бунт в подростковом возрасте, когда поставил ультиматум, что музыкой заниматься будет, чтобы играть блюз. Так Лидке было веселей смотреть передачи и через экран общаться с теми, кого видела по телевизору. Больше всего общения доставалось, конечно, дикторам – Лидка все равно по старинке называла ведущих дикторами. В общем, телевизор собеседником был приятным, с ним она разговаривала в охотку и где-то в глубине души надеясь все-таки, что все ее пожелания не случайны, что каким-то образом ее мнение должно доходить до этих красивых молодых людей. Уж если Кашпировский лечит через экран, то почему этим людям не дано услышать ее точку зрения по поводу передачи? Просто как зрителя – время же наступило совершенно другое. Катя пыталась объяснить бабушке и про гипнотизера Кашпировского, и про только-только появившегося телемага Чумака, и про разговоры с телевизором, и про всех этих ведущих, с которыми Лидка условно «общалась», но ответ был достаточно философским:
– Лучше смотреть на то, что не можешь иметь, чем иметь то, на что не можешь смотреть.
И Катя дальше уточнять не стала.
Роберт тоже стал засиживаться у телевизора допоздна, чтобы посмотреть смелые ночные передачи, да и новости с приходом Горбачева стали кардинально отличаться от засахаренных дикторов старого поколения. После череды ставших привычными парадных генсековских похорон все сначала порадовались приходу на высокую должность молодого начальника Михаила Горбачева, который и говорить мог не по бумажке, и мысли излагал складно, да и вполне шустро ходил без посторонней помощи. Но тут пышным цветом расцвела антиалкогольная кампания, и всенародная любовь резко поубавилась.
– Как это русского человека лишить водки? – сокрушался Принц, обращаясь к Лидке, словно она сама все это и затеяла. – Это ж для него как воздух! Вот скажи, что мне теперь делать на старости лет? Перестать себя радовать? Не справлять праздники? А их у нас много! Не принимать гостей?
Лидка на этот риторический вопрос не ответила, надеясь, что тема сама собой заглохнет, а подошла к своему трюмо, на котором стоял красный футлярчик с острыми белыми ромбами, и вынула оттуда флакон духов «Красная Москва». Она взяла его за круглые бока, свинтила хрустальную пробочку и намочила палец волшебной терпкой жидкостью. Затем, прикрыв глаза и чуть запрокинув голову, она провела пальчиком по шейке и томно вдохнула гвоздичный аромат – м-м-м-м-м… Принц даже замолчал, насколько красиво и женственно она это сделала. Это были Лидкины любимые духи. Алена их не жаловала, говорила, что пахнут щами, а Лидка на это обижалась и всегда фыркала – много ты, девчонка, понимаешь! Было у нее на этот счет свое мнение и свой собственный период «Красной Москвы», очень для нее дорогой и памятный, когда подарил ей первый флакон поэт Луговской еще во времена жизни в подвале на Поварской. Период «Красной Москвы»… Они были молоды, влюблены, и любовь их пахла именно этим теплым, немного приторным, но все же благородным ароматом с оттенком флердоранжа. И тот самый первый пузырь с круглой крышечкой, его подарок – какой-то суперэлитный вариант – гордо и непоколебимо всегда стоял на ее трюмо как на праздничной витрине. Катя же, когда была маленькой, не раз пыталась внюхаться в этот запах, повторяя в точности все бабушкины движения у зеркала. Ей обычно все удавалось, кроме блаженства на лице: приблизив свой мелкий нос к горлышку, она невольно делала гримасу и вместо сладострастного «м-м-м-м-м», издавала несдержанное «фууууу», не решаясь даже нанести духи на кожу – вдруг проест насквозь?