– Нет! Но я счастлива, что читала ты!
Лидка вдруг немного испуганно на нее посмотрела и задумчиво произнесла:
– Я так долго не общалась бы с Левушкой, если бы он был таким занудой…
«С Левушкой…» – неожиданно вспомнился Левушка, Лидкин давний друг, о котором давно не было разговоров.
– Но с Принцем Мудилой ты же общаешься? А это настоящий зануда, можно даже сказать, Принц Зануда! Занудливее некуда! – парировала Катя.
– Много ты в принцах понимаешь, – усмехнулась Лидка. – Принц давно перешел в разряд родственников, его так и так донашивать надо, а Левушка нет, Левушка совсем в другой весовой категории…
Глаза бабушки засветились каким-то скрытым, потаенным светом, и во взгляде этом читалось все – и нежность, и восхищение, и любовь, и счастье, и томление, и грусть…
– Ты помнишь Левушку? – вдруг решила спросить она.
Как можно было Левушку не помнить? Катя даже слегка улыбнулась. Давным-давно он был Лидкиным другом, ну как другом? – любовником, хотя открыто об этом не говорили, молодым, намного моложе нее, с большой, как она говорила, разницей во времени, очень талантливым фотографом, который уехал из СССР уже лет как двадцать назад. Был он чем-то похож на Дина Рида еврейского розлива – высокий, несмотря на приземистую национальность, породистый, с густыми, слегка вьющимися волосами и влажными коровьими глазами. Уехал искать себя и, видимо, заблудился в этих своих поисках и жизни, давшей резкий зигзаг. Как ни старался, успокоения себе найти не получалось, нигде ему не оседалось, все что-то на горизонте мерещилось и о чем-то недосягаемом мечталось. Переезжал с места на место, менял города, страны, континенты. Все эти годы отовсюду писал Лидке письма, передавая их с оказией. Звал к себе навсегда или хотя бы в гости. Скучал, жил прошлым. Семьей так и не обзавелся. Купил, наконец, крохотный старинный домик во французской глубинке в Перигоре и стал охотником за трюфелями. Воспитал собаку, и вот они вдвоем короткими зимними днями добывали себе на пропитание диковинные подземные грибы, дорого продавали их и жили этим весь оставшийся год.
Лидка вслух о нем вспоминала нечасто, но мечтательность в глазах постоянно ее выдавала. Пухленькие пачки Левушкиных писем, перевязанные разными шелковыми ленточками (каждой стране, где они были написаны, соответствовал свой цвет), лежали в верхнем ящике комода рядом с самыми важными документами – паспортом, трудовой книжкой, свидетельством о рождении Аллусиньки и абонементом в Большой театр. Они часто доставались и перечитывались, словно Лидке до сих пор не верилось, что Левушка таки уехал. Страницу эту своей жизни она так и не перевернула, хотя физически Левушки рядом давно уже не наблюдалось. Но даже сам факт его существования на одной с ней планете делал ее счастливой и благостной. Да и в доме все были только рады, что с Лидкой случилось такое невозможное счастье – любовь! – в прекрасной ее перезрелой юности, и есть о чем повспоминать и чем повосхищаться. И пусть те сказочные эмоции от этой яркой любви через какое-то время немного подстерлись, то, что они натворили и взбудоражили в ее душе, осталось навсегда. Ее часто заставали за чтением старых писем – каждый новый раз она читала письма как первый, блаженная улыбка не покидала ее лица, экстремально черные брови выражали крайнюю степень удивления, а глаза, несмотря на возраст, все еще чего-то ждали от этой жизни. Это были те самые прекрасные воспоминания, которые ни за какие деньги ей не пришло бы в голову поменять на новые ощущения.