Катя и без этого ежедневно приносила Лешку бабушке и действительно замечала, что сердце ее помаленьку оттаивает, та начинала сюсюкать как раньше и даже волей-неволей двигала локтем, с которым дело обстояло совсем плохо. Он весь закостенел, увеличился в объеме и застыл в согнутом виде, словно все еще находился в невидимом гипсе. Разогнуть его хоть чуть-чуть не представлялось возможным – Алена сразу вскрикивала от острой боли, ей казалось, что в локоть вживили неисправную электрическую розетку, которая била током, как только в суставе начиналось любое микродвижение.
Утром она садилась в свое кресло, подъезжала к окну и начинала смотреть на жизнь, бегущую мимо. Близился новый 1987 год, и чуть заметный новогодний зимний запах доходил до их четвертого этажа. Алена, глядя в окно, вдруг вспомнила себя совсем еще девочкой: вот они с мамой, Лидкой, идут по какой-то длинной и светлой галерее с магазинчиками по обеим сторонам, везде мишура искрится, костюмы новогодние на витринах выставлены, маски, игрушки, серпантин свешивается, толпы людей, отдаленно звучит духовой оркестр, и она очень старается в этой суете не потерять маму. Идет, улыбаясь и не спуская глаз с маминой кокетливой шапочки из голубой норочки, которая, как маячок, мерно покачивается впереди. А какая на Новый год была радость от завернутых в толстую коричневую бумагу и перевязанных бечевкой коробок с подарками! А в коробках куклы, любимые конфетки, игрушки и даже два мандарина… А дома она все это аккуратно и удивленно разворачивала и чувствовала явное ощущение волшебства, будто и не она сама выбирала подарки и даже догадаться не может, что там… И абсолютно сказочный, детский вкус праздника.
Почему это вдруг она вспомнила, было непонятно, но вспомнила ярко, отчетливо, словно случилось все только вчера. Может, потому, что находиться в прошлом теперь ей было намного легче, чем в настоящем, и мама последнее время как-то невольно возвращала ее в детство странными поступками и наивными вопросами. А пока, прикованная к кровати, она чувствовала себя бабочкой на булавке. Иногда усилием воли пыталась с этой воображаемой булавки слезть, но получалось с трудом. Еле-еле присаживалась и долго, с невероятными усилиями, кряхтя и охая, перебиралась в кресло. Девчонки помогали, без них пока не получалось никак. Да и в кресле тоже было неудобно, скорее даже непривычно – к вертикальному положению она морально еще не была готова.
Ехать справлять Новый год на дачу в Переделкино ей очень не хотелось, хоть и понимала, что это вроде как ритуал для всей семьи – сбежать из города в лес, в снег, на воздух, к старенькой изразцовой печке и, главное, подальше от непрошеных гостей и вообще от людей. Робочка уж точно этого захочет, любит он дачу, ох как любит, так бы и не уезжал оттуда. И пишется ему там легко, и дышится по-другому. Раньше к Новому году дачу украшали, как только могли, но на этот раз будет некому: у Лиски началась своя студенческая жизнь, у Катюли ребенок, а Лидке станется – если полезет куда что прикручивать, то и рухнет, не дай бог, не уследишь, уж лучше справлять в городе от греха подальше. Еле упросила, и Робочка, конечно же, пошел навстречу. Так и встретили, семьей, никого лишнего. Робочка пересадил жену из кровати в кресло, торжественно вкатил приодетую Алену к новогоднему столу, а Лидка заставила ее даже подкрасить губы!