И всё записывает плёнка.
Холст скрипит, когда я продолжаю, не давая ей ни секунды, чтобы прийти в себя. Она не просто искусство; она богиня, возведенная на алтарь, чтобы я мог принести себя в жертву во имя поклонения.
— Моя преданность тебе сделала меня смертельно опасным, — шепчу я, хотя она слишком потеряна, чтобы услышать меня.
Мои губы встречаются с её, чтобы она могла почувствовать вкус того ущерба, который нанесла мне. Я хочу быть неотъемлемой частью неё. Хочу, чтобы у неё всегда была частичка меня, и чтобы она знала: нет ни секунды, когда бы она не была в центре моих мыслей.
Слово«любовь» недостаточно сильно для того, что я чувствую. Это безумнейшая одержимость, сводящая мужчину с ума.
Рука Рейны скользит под мою рубашку, размазывая сырую краску по моей талии, когда она тянется к спине. Я перехватываю её запястье и удерживаю над головой, не давая испортить этот момент.Не стоило развязывать ей руки.
— Сними рубашку, — стонет она, глядя на меня глубокими карими глазами, всплывающими в памяти перед сном.
Я качаю головой. Я сделаю всё, что она захочет, но только не это. Я не позволю ничему разрушить то, что между нами.
— Пожалуйста. — Она тянет за воротник.
Никогда бы не подумал, что кто-то может иметь надо мной такую власть.
Как только одежда исчезнет, она увидит правду о том, что Орден сделал со мной. Все эти мерзкие, порочные шрамы, нанесенные людьми, которые должны были заботиться обо мне. Что я не замученный художник, а ходячая трагедия.
Я роняю голову в изгиб её шеи и обнимаю её. Я не сниму рубашку, но не могу помешать ей узнать правду. Когда она узнает, я не хочу видеть жалость на её лице.
Поэтому, когда её руки движутся под рубашкой по моей спине, я забираю мягкую кожу её шеи в рот, притворяясь, что мы в мире, где она не знает, что я — лоскутное одеяло из шрамов. Покрытый ожогами и порезами с тех времен, когда быть самим собой было несбыточной мечтой глупца.
Я ненавижу эти чертовы отметины всей душой. Каждый день я просыпаюсь и засыпаю, нося на себе постоянное напоминание о том, что меня вывели для жизни под чьим-то каблуком.
Не хочу, чтобы Рейна видела во мне слабость.
Она напрягается, и я прижимаю её крепче: если я потеряю из-за этого хотя бы часть её, то хочу хотя бы знать, каково это — быть полностью целым хоть недолго.
Рейна продолжает водить пальцами по моей спине, несмотря на то, как яростно я вхожу в неё, надеясь, что смогу заставить её забыть об их существовании. Я никогда не буду так совершенен, как она. Однажды она поймет, что я никогда до конца не сбегу из прошлого. И тогда она перестанет смотреть на меня так, словно я — тот, кто повесил солнце в небе.