Наблюдая за ней, я видел, как глубоко она погружена в свои мысли, словно на моих глазах пыталась препарировать и впитать саму суть полотна. В её взгляде не было ни капли ненависти или того надменного презрения, с которым обычно смотрят на работу, признанную второсортной.
Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как кто-то смотрел на мои работы с подобным трепетом, — но именно это я сейчас читал в её глазах.
Её появление в аудитории заставило меня всерьез поверить, что судьба наконец нашла способ покарать меня за все совершенные преступления. Эта лекция далась мне тяжелее любой другой, и вовсе не из-за сложности материала, который я при желании прочел бы и с закрытыми глазами, — а из-за непреодолимого искушения разглядывать загадку, уже дважды лишившую меня дара речи. Она казалась мне одновременно магнетической и невыносимо раздражающей, поэтому мое разочарование в конце пары, когда она ушла в полном молчании, было почти осязаемым.
Уму непостижимо, как сильно меня задело её исчезновение после звонка, ведь я до последнего надеялся на очередную перепалку. В глубине души я отчаянно ждал, что она поднимет руку для спора, подарив мне хотя бы малейший повод вновь услышать этот хрипловатый голос и попытаться поставить её на место.
Неужели я докатился до того, что ловлю кайф от студентки, презирающей меня?
С тихим ругательством я швырнул в воду кисть, сделанную из волос моей жертвы, и устало откинулся в кресле, сдвинув очки на лоб и принявшись массировать переносицу. Из угла на меня издевательски взирали распечатки натюрмортов Марии ван Остервейк и других художниц той эпохи, подтверждая правоту Рейны.
Я навел справки сразу после лекции и теперь понимал, что мне стоило попридержать язык, ведь я и представить не мог её связи с Морали Синагой. Руку этой женщины я когда-то жал, а её работами искренне восхищался, и теперь мне было предельно ясно, что за подобный тон в общении с дочерью её мать с огромным удовольствием кастрировала бы меня живьем.
Мои пальцы сжались до белизны в костяшках, пока я с нескрываемой яростью сверлил взглядом холст, над которым безуспешно бился с того самого дня, как Рейна велела мне стараться лучше.
Это был очередной крах, и теперь я отчетливо видел то самое понимание, о котором она говорила, чувствуя жгучий стыд за то, что годами не замечал подобных нюансов. Понадобилась всего одна студентка кинофакультета с её хлестким замечанием о том, что я пишу как типичный мужчина, чтобы я наконец разглядел изъяны во всём, что когда-либо создал.
Горькая правда заключалась в том, что все, кто годами превозносил мои работы как шедевры, — глубоко ошибались.