Мартин тряхнул головой и без лишних разговоров выволок меня из строя, ударив по рукам Элейн. Неслабо ударил, церемониться не стал. Но она, несмотря на боль, упрямо сжала губы и снова схватила меня за рукав, и Тис вцепилась в другой стороны, заранее принимаясь плакать.

Мартин сгреб Элейн за воротник, сжал у горла и занес кулак. Этого парня никто не остановит, он только рад будет рассчитаться с аристократочками за дела их отцов. Ведь с отцами-то и братьями поквитаться сложнее.

— Стой! — твердо и спокойно произнесла я, кулак дернулся, но замер в нескольких сантиметрах от нежно-фарфорового лица Элейн.

Я сама осторожно отцепила ее напряженные пальцы и улыбнулась.

— Все хорошо. Идите. Я скоро приду.

Элейн, Таисия и другие девочки смотрели на меня с ужасом и отчаянием, прекрасно понимая, что случится дальше, но я не собиралась дешево продавать свою честь.

Рябой Жек весело хмыкнул:

— А я что говорил, Мартин, эта курочка и сама не против.

Пока девушек уводили, построив в затылок друг за другом, я судорожно оглядывала сушильную комнату. Здесь не было ничего, чем можно защититься: пустые стены, веревки, корзины.

— Пойдем в постирочную, — игриво улыбнулась я рябому. — Там хотя бы скамейки есть.

— Пойдем, курочка, — усмехнулся он. — Какая ты шустрая. И ладненько, времени-то у нас немного.

Он догнал меня в проеме двери и положил потную ладонь на мою шею сзади, наклонился и прижался губами к коже за ухом — пахнуло гнилыми зубами, и меня едва не вывернуло наизнанку. Старясь держать спину прямо, я преодолела несколько шагов до скамейки, издалека заметив брошенный рядом с ней валек. Тяжелый, деревянный. Огреешь таким по затылку — мало не покажется.

Я намеревалась тянуть игру дольше, чтобы Жек расслабился и окончательно потерял бдительность, но меня отчаянно мутило, и я боялась, что меня может вырвать от одного взгляда на рябого мерзавца.

Никаких заигрываний я вынести не могла. Я метнулась к вальку, схватила его и с размаху врезала парню. Попала в плечо. Толстый ватник приглушил удар, и серьезного ущерба твари я не нанесла, только разозлила.

— Ах, курочка показывает коготки, — осклабился он в нехорошей улыбке.

Оглушил меня пощечиной. Никогда еще меня не били, и слезы хлынули сами собой, не столько от боли, сколько от обиды и осознания: я для него не человек даже, меня ничуть не жаль.

Я снова замахнулась, но на этот раз Жека перехватил деревянную лопасть, вырвал валек из моих рук и отбросил к стене.

— Люблю, когда курочки ерепенятся!

Он схватил меня за форменную рубашку и рванул ткань. Та не поддалась с первого раза — форму для студентов шили из добротного, крепкого материала — я успела вцепиться в его заросшее щетиной лицо и разодрала щеки в кровь, оставив длинные царапины.