…Не помню, сколько прошло времени с момента первой встречи в галерее. Была весна, лил дождь, я делала вид, что протираю окно. Корвин стоял, облокотившись на стол, и смотрел на размытый струями воды город, на дворцовую стену, на крыши домов, раскрашенные в желтые и красные цвета, на серое небо.

В тот дождливый день он рассказал мне о себе. О детстве в маленьком городке Ротвике, где он рос. Лет с десяти он помогал родителям в скобяной лавке, сам стоял за прилавком, а позже вместе с отцом ездил за товаром. По меркам аристократических родов Райдеры — голь перекатная, деревенщина, но по меркам Ротвика семья считалась обеспеченной.

Как когда-то я с замиранием сердца слушала рассказы няни о ее детстве в деревне, так теперь с искренним интересом узнавала подробности мальчишеской жизни. Как здорово было быть Корвином Райдером! Разводить голубей, ходить с друзьями в ночное пасти коров, купаться в бурной реке, да даже торговаться с купцами.

Однажды в Ротвик приехал вербовщик королевской армии. Он остановился в трактире и каждый вечер располагался за столом, угощал парней крепким элем, давал подержать огненное ружье, рассказывал о жаловании и возможности получить личное дворянство. Корвин не пил эль, не просиживал штаны на грубой деревянной лавке и не слушал, раскрыв рот, истории о сражениях, как его друзья, но не прошло и недели, как семнадцатилетний Райдер подписал контракт.

— Отец думал, что передаст лавку мне, — сказал Корвин. — Но я всегда знал, чувствовал, что не останусь в Ротвике.

— Почему? — только и спросила я, ненадолго оторвавшись от окна.

— Хотел увидеть мир, — улыбнулся он.

О Корвин, как я тебя понимаю! Это и мое самое жгучее желание!

Я кинула тряпку в ведро и оперлась о подоконник. В мутном отражении я видела Корвина, который смотрел только на меня — и когда говорил, и когда молчал. Мне сделалось страшно. Мы стали слишком близки. Райдер не из тех людей, что открывают душу первой встречной девчонке, я уже не раз краем уха слышала, что с новоиспеченным генералом опасно иметь дело, что такие, как он, поднявшиеся из низов, горло могут перегрызть, перешагнуть и пойти дальше. Я как-то увидела лицо Корвина после очередного совещания — застывшее, грозное — и сама перепугалась.

Но со мной он был совсем другим. Где-то в глубине души сурового и жесткого генерала прятался тот самый мальчишка с ямочкой на щеке, гоняющий голубей по крышам Ротвика.

— Почему вы рассказываете мне все это? — прошептала я.

Обернулась и поймала его улыбку.

Корвин любовался мною, в шестнадцать лет я уже умела истолковывать подобные взгляды, ловила их на малых приемах: мама решила, что пора постепенно выводить дочь в свет и учить ее общаться со двором. Я еще могла понять, почему мужчины восхищаются принцессой в богато украшенном платье. Густые волосы уложены в красивую прическу, ресницы чуть-чуть подкрашены, на губах нежно-розовая помада, ну и к тому же я, как ни крути, дочь самого короля. Но Корвин — вот что удивительно! — любовался простой девчонкой в самом скучном на свете платье, в чепце. Унылая серая мышка. Нет в ней ничего примечательного. По крайней мере мне так казалось.