Затем появился слух, он распространился и обрёл доверие. Его запустил Пит Пичлин — старый индейский проводник и житель равнин, который порой месяцами жил с индейцами в их резервациях, сопровождал их в поездках, охотился, ловил рыбу, ел вместе с ними, был женат на чероки и которого даже усыновило племя чероки. Он услышал эту историю от одного из чероки, который, в свою очередь, узнал её от осейджа. Осейдж, сумевший раздобыть немного виски и сильно напившись, теперь впервые рассказал эту жуткую историю.
Состоялось собрание осейджей, на котором присутствовали главный вождь, старый Воющий Волк; помощник вождя; восемь членов Совета, в число которых входил Большое Колено, отца Ариты. Там обсуждалась новость о проступке девушки, было принято суровое решение о её наказании, а также о наказании Исайи.
Они пришли ночью и забрали их — чёрного мальчика, индейскую девушку, младенца — каким образом, никто не знал. Ариту Красное Перо и её ребёнка связали вместе, поместили в невыделанную и невысушенную шкуру бычка, кожа была надежно закреплена, после чего их отнесли на открытую, выжженную солнцем и безлюдную прерию и оставили там под охраной. Кожа сжималась, сжималась и сжималась под палящим солнцем, сжимая их всё теснее и теснее, день за днём, пока вскоре внутри не осталось никакого движения.
Исайя, уже полумертвый от страха, в полдень был тщательно связан и привязан к колу. Рядом, но не настолько близко, чтобы коснуться его, лежала гремучая змея, затянутая кожаным ремешком так, что, как бы она ни ударяла, ни сворачивалась в кольца, она не могла дотянуться своей ядовитой головой к корчащемуся и бессвязно бормочущему существу, которое лежало, уставившись глазами, выпученными так, что уже не напоминали человеческие черты. Но с наступлением сумерек выпала роса, и кожаный ремешок немного растянулся от влаги. И по мере того как сумерки сгущались, а роса становилась гуще, кожаный ремешок, удерживавший ужасное пресмыкающееся, растягивался всё сильнее и сильнее. Вскоре он стал достаточно длинным.
XVI
«Вспомните „Мэн“! К чёрту Испанию!» Этот подстрекательский лозунг можно было прочитать на плакатах и транспарантах, а также на маленьких белых значках, прикреплённых к лацканам пиджаков или к груди платьев. Были и другие значки и вымпелы с изображением пожилого джентльмена с мягким лицом, скрытым за воинственными белыми усами; а тысячи мальчиков, родившихся в Соединённых Штатах в 1898 году, росли с небольшим «недостатком» в виде имени Дьюи, данного им при крещении. Газета «Оклахома Вигвам» пестрела новыми словами: Манильская бухта—Хобсон—Филиппины. По всему Юго-Западу сомбреро внезапно превратились в песочного цвета военные фуражки с широкими плоскими полями и заостренными верхушками. Люди, которые, если и думали об Испании вообще, то представляли её в романтическом ключе первых исследователей Юго-Запада—Коронадо, Де Сото, Москосо — и, восхищаясь этими отважными, но заблуждающимися искателями золота, теперь слышали, что должны ненавидеть Испанию и испанцев и убить как можно больше маленьких смуглых людей, живущих в местечке под названием Филиппины. Это делалось так добросовестно, как только было возможно, но без полного энтузиазма.