Во время обильного обеда, которым был накрыт стол у Венаблов, Янси Крават почти ничего не съел. Здесь была аудитория по его душе. Здесь была история по его вкусу. Его рассказ — дикий, невероятный, но правдивый — был об освоении Оклахомы; о дикой местности, за час ставшей густонаселённой; о городах с многотысячным населением, буквально выросших за одну ночь, где еще накануне были только прерии, койоты, гремучие змеи, красная глина, кустарниковый дуб и редкие поселенцы, укрывавшиеся в безопасности заросшего сорняками оврага.
Он отсутствовал целый месяц. Как и тысячи других, он отправился на поиски бесплатной земли и состояния. Перед ним лежала целая империя, которую можно было забрать просто так. Он говорил, как всегда, высокопарными словами оратора, постоянно сознающего свою аудиторию. И все же, каким бы фантастическим это ни казалось, всё, что он говорил, было соткано из нитей правды. Пока он говорил, целые сцены, казалось, разворачивались на глазах у слушателей.
II
Шлейфы фрака развевались, глаза сверкали, руки размахивали, голос взмывал ввысь.
«Люди, с момента Сотворения мира ничего подобного еще не было. Сотворение! Черт возьми! На это ушло шесть дней. А это было сделано за один. Это была История, сотворенная за час—и я помог её сотворить. Тысячи и тысячи людей со всех концов нашего обширного содружества» (он говорил именно так) «проехали сотни миль, чтобы получить задарка кусок пустой земли. Но какая земля! Девственная, за исключением тех мест, где когда-то бродили индейцы. «Земли затерянных богов и богоподобных людей!» Они шли, как процессия — сумасшедшая процессия — вплоть до границы, преодолевая расстояние так быстро, как только могли, любыми доступными средствами — ползали по земле, толкали и пихали друг друга в канавы, чтобы добраться туда первыми. Бог знает, зачем — ведь все они знали, что, добравшись туда, им придётся ждать, как скоту в загоне, пока не прозвучит сигнальный выстрел, открывающий вход в землю обетованную. Чем ближе я подходил к границе, тем больше это напоминало рой муравьёв, устремившихся к сахару. Они прибывали через небольшие холмы, из зарослей дубового кустарника и через прерии. Они приезжали из Техаса, Арканзаса, Колорадо и Миссури. Боже мой, они шли пешком аж из Айовы и Небраски! Они приезжали на повозках, в фургонах, верхом на лошадях и на мулах. В прерийных фургонах, на воловьих повозках и в каретах. Я видел суррей медового цвета с бахромой по краю верха, запряжённый двумя элегантными гнедыми лошадьми, которые по-прежнему высоко поднимали ноги на тех ухабистых глинистых дорогах, словно выехали на прогулку в Пресидио. Его вел чернокожий мальчик, весь в латунных пуговицах, а на заднем сиденье сидел шикарный господин в светло-бежевом пальто, с сигарой во рту и бриллиантом на нагрудной части рубашки; а рядом с ним — женщина в большой шляпе и розовом платье, смеющаяся и подгоняющая лошадей по красной пыли, которая доходила до середины спиц колес и была такой густой, что душила. Они ехали так из Денвера, черт возьми, так и было. Я встретил у дороги одного старого поселенца — с лицом, высохшим и морщинистым, как мускатный орех, — который рассказал мне, что выехал много недель назад и преодолел этот долгий путь, как мог, пешком, на поезде, на корабле и на повозке, по мере того как добросердечные люди по пути подбирали его. Интересно, получил ли он когда- нибудь свой участок земли в той дикой суматохе — бедный старый черт».