Но к этому времени у господ, между волнением и табачным соком, возникли такие затруднения с их кадыками, что массовое удушье казалось неизбежным. Прекрасный гибкий голос продолжал звучать, руки творили свое волшебство, глаза держали вас в своем чаре. Надменная фигура маленького Пэта Лири сжалась, уменьшилась и исчезла из их воображения. Блудница Дикси Ли в своём чёрном платье превратилась в романтичную, жалостную, привлекательную женщину. Сабра Крават, чьё перо летело по бумаге, мрачно подумала:
«Это неправда. Не верьте ему. Он ошибается. Он всегда ошибался. На протяжении пятнадцати лет он всегда ошибался. Не верьте ему. Мне придётся напечатать это. Как прекрасен его голос. Это словно нож в моём сердце. Я не должна смотреть ему в глаза. Его руки—что он там сказал?—я должна сосредоточиться на … музыке в её заблудшей душе … о, моя любовь… я должна его ненавидеть… я его ненавижу…»
Голова Дикси Ли опустила голову на свою измученную грудь. Даже её пернатые спутницы имели достаточно ума, чтобы поникнуть, словно помятые лилии, и вытирать глаза прозрачными платочками, громко всхлипывая.
Всё было кончено. Янси подошёл к своему месту, сел, как и раньше: огромная голова буйвола опущена, веки закрывают магнетический взгляд, прекрасные руки сложены и расслаблены.
Добрые и честные присяжные торжественно вышли сквозь толпу, , которая расступалась перед ними. Столь же торжественно они пересекли пыльную дорогу и направились к месту присяги у обочины, где присели на куски камня или доски, которые попадались под руку. Торжественно, кратко и с полным пренебрежением к юридической стороне дела они обсуждали дело — если их невнятные односложные звуки можно было назвать обсуждением. Толпа в зале суда, рассеявшаяся в поисках угощения, едва успела выпить, как присяжные тяжело зашагали через дорогу и вошли в душный зал суда.
«… признать подсудимую, Дикси Ли, невиновной».
XVIII
Казалось, будто Осейдж и вся Оклахома в этот момент замерли и сделали глубокий вдох. И неудивительно. Прямо впереди, в полной неизвестности, ждали годы такого шума и раздора, что по сравнению с ними прошлые годы показались бы безмятежными. С самого дня «Бегства», более пятнадцати лет назад, жизнь мчалась в беспорядке, по принципу «кто быстрее, тот и выиграл»; взмывая в воздух, прыгая и лая от чистой жизненной силы и упрямства. Грубая крыша над головой; простая еда на столе; лошадь, на которой можно ездить; жгучий напиток, который можно закинуть в глотку; пограничное правосудие; вода из колодца; девушка, которую можно обнять; грязные дороги до края выжженной солнцем прерии, а дальше — никаких дорог; бери то, что нужно; сражайся за то, чего хочешь — мужчины, пришедшие в дикую местность Оклахомы, не ожидали ничего большего, чем это; и именно это они и получили. Казалось, это была страна мужчин, управляемая мужчинами для мужчин. Женщины позволяли им так думать. Слово «феминизм» было неизвестно Сабре Крэват, миссис Уайат, миссис Хефнер, мадам Туркет, Фолсом и Сайпс. Сдержанные, добрые и мужественные женщины, объединенные своей добротой и общей решимостью укротить дикую местность. Их сила была тем более огромна, что они даже не подозревали о своём могуществе. За эти пятнадцать лет они ни разу не сказали: «Мы, женщины, сделаем это. Мы, женщины, изменим то». Тихо, неукротимо, неустанно, даже не обмениваясь украдкими взглядами взаимопонимания, но уверенные в своём общем знании сентиментального американского мужчины, они претворяли свои планы в жизнь.