«Но Пеглер. Какое это имеет отношение к Пеглеру?» Она ненавидела это имя. Она ненавидела мертвеца, который преследовал их новую жизнь и угрожал её разрушить.
«Я видела тот единственный экземпляр его газеты. Он назвал её „Новый день“ — бедняга. И в ней он называл имена, излагал политику и убеждения, что-то вроде… ну… в том духе, что я пытался тебе объяснить. Он обвинял правительство в ограблении индейцев. Он обвинял поселенцев в том, что те их обманывают. Он рассказывал, как именно они добывали виски, несмотря на запрет, и как их ежемесячное пособие вырывали из их глупых рук…»
« О, боже мой, Янси! Индейцы! Ты и твои жалкие грязные индейцы! Ты всё время о них болтаешь, как будто они что-то значат! Чем скорее они все сдохнут, тем лучше. Какая от них польза? Мерзкие, вороватые, ленивые твари. Они не хотят работать. Ты сам так говорил. Они просто сидят там, гниют».
«Я пытался тебе объяснить», — мягко начал Янси. «Белые люди не могут так поступать с беспомощным…»
«И поэтому они его убили! » — воскликнула Сабра, не имея отношения к делу. «И тебя они тоже убьют. О, Янси… пожалуйста… пожалуйста… Я не хочу быть женщиной- пионером. Я думала, что хочу, но это не так. Я не могу ничего изменить. Мне нравилось так, как было. Уютно и безопасно. Оставь их в покое. Я не хочу жить в образцовой империи. Дорогой! Дорогой! Давай просто сделаем город, как Уичито… с деревьями… и людьми, которые общаются друг с другом… не убивают друг друга постоянно… с церковью по воскресеньям… со школой для Сим…»
Лицо, которое она обожала, было маской. Глаза цвета океана теперь стали серо- сланцевыми, с тем взглядом, который она видела и которого так боялась—холодным, решительным, неумолимым.
«Ладно. Возвращайся туда. Возвращайся к своим деревьям, церквям, тротуарам, воскресному ростбифу и всей своей проклятой, самодовольной, мертво-живой семье. Но не я! А я останусь здесь. И когда я найду человека, убившего Пеглера, я поставлю его перед фактом, обнародую его имя, и если он к тому времени будет жив, я привлеку его к ответственности и увижу, как его повесят на дереве. Если я этого не сделаю, то только потому, что сама уже не буду жива».
«О, Боже!» — хныкнула Сабра и, словно безжизненный сгусток страдания, рухнула ему в объятия. Но эти объятия вдруг перестали быть убежищем, укрытием. Он оттолкнул её от себя — мягко, но с железной твёрдостью — и вышел из дома, прошел через редакцию газеты и направился по широкой и зловещей красной дороге.
VIII
Янси задавал свой вопрос везде, где только встречал небольшую группу из трёх- четырёх человек, бездельничающих на крыльце салуна, магазина или на углу улицы. «Как умер Пеглер?» Реакция на этот вопрос всегда была одинаковой. Только минуту назад они дружелюбно стояли, перебрасываясь сплетнями, скручивая сигареты — обычные горожане, расслабленные в рубашках с закатанными рукавами. Янси подходил к ним своей легкой, изящной походкой, в белом сомбреро с двумя пулевыми отверстиями в тулье, в пальто «Принц Альберт» и в изящных сапогах на высоком каблуке. Он задавал свой вопрос. Как по волшебству, группа рассеивалась, исчезала, растворялась.