Он навестил коронера Хефнера из «Мебельного магазина и похоронного бюро Хефнера». Этот джентльмен сидел, на мгновение не имея дела, в своем помещении, служившем одновременно офисом и лабораторией. «Слушай, Луи. Как умер Пеглер?»

Загорелое и покрасневшее от виски лицо Хефнера заметно побледнело. Его бледно- голубые выпуклые глаза с тревогой уставились на Янси. «Ты ходишь по городу и задаешь этот вопрос всем подряд, или только мне?»

«О… — всем».

Хефнер наклонился вперед. Он украдкой огляделся по сторонам. Он понизил голос. «Янси, ты и твоя жена покупали мебель и прочее здесь, у меня, и, что еще важнее, платили за это наличными. Мне нужен ты как клиент, понимаешь, но не в той части моего бизнеса. Не ходи по городу и не задавай этот вопрос».

«Думаешь, мне лучше не стоит, а?»

«Я знаю, что тебе лучше не стоит».

«Почему?»

Многосторонний Хефнер сделал небольшой жест отчаяния, встал, исчез через свою заднюю дверь и больше не вернулся.

Янси вышел на ярко освещённую солнцем Паухаска-авеню. Индейцы, мексиканцы, ковбои, уважаемые граждане развалились в любой тени, которую удавалось найти на этой жаркой, сухой и пыльной улице. На углу стоял Пит Питчлин и разговаривал с испанцем Эстеваном Миро. Эти двое были самыми большими сплетниками в городе. Это знал Янси. Новости не только о городе, но и о Территории — и не только о Территории, но и обо всем ярком, раскалённом Юго- Западе, от Техаса через Нью-Мексико до Аризоны, пропускались через эту пару. Миро не только знал; он продавал свои знания. Испанец вносил яркий всплеск цвета на унылую прерийную улицу. Вместо ремня он носил обернутую вокруг талии пурпурную ленту, а его шейный платок был алого цвета. Его лицо было крошечным, как у ребенка, и заостренным; волосы — густые, сине-черные, лежали четкими прядями, грубыми и блестящими, словно тонкая проволока. Два верхних резца у него были разнесены, пожалуй, на ширину одной восьмой дюйма. Он был очень тихим, а его движения казались медленными из-за их кошачьей грации. Он бесконечно скручивал сигареты по-ковбойски, с изысканной ловкостью, волшебным образом манипулируя табаком и коричневой бумагой между большим и двумя другими пальцами правой руки. Дым от них он вдыхал, поглощая сигарету тремя жадными затяжками. Угол улицы, на котором он развалился, был усыпан отвалившимися окурками.

Пит Пичлин, знаменитый индейский разведчик былых времен, стал пузатым и дряблым, теперь, когда индейцы гнили в своих резервациях и для него больше не осталось работы. Он был огромным парнем, его рост — шесть футов три дюйма — теперь уравновешивался его массивностью. Его жена, чистокровная индианка из племени чероки, сидела на корточках на земле в тени близлежащей деревянной лачуги, расположенной примерно в десяти футах от него, как и полагается жене, чей муж беседует с другим мужчиной. На земле вокруг неё, словно помет щенков, кувыркающихся вокруг суки, валялись их дети-метисы. В конце своей опасной карьеры разведчика на равнинах Питчлин был ранен в левую пятку отравленной индейской стрелой. Считалось, что он непременно умрёт. Когда это не произошло, тогда полагали, что он лишится этой ноги. Но сочетание безграничного количества виски, телосложения, словно из закалённой стали, и решимости, что эти негодяи никогда не убьют его, каким-то образом позволило ему не только выжить, но и сохранить истерзанную ядом ногу, прилипшую к его телу. Он упорно отказывался от ампутации, и чудом яд не распространился по остальной части его железного тела. Но нога атрофировалась и ссохлась, так что теперь она была на целых двенадцать дюймов короче здоровой конечности. Он отказывался пользоваться костылями или неуклюжими механическими приспособлениями того времени и передвигался с поразительной скоростью и ловкостью. Когда он опирался на здоровую ногу, то, благодаря своим великолепным широким плечам, выглядел гигантом ростом шесть футов три дюйма. Но иногда здоровая нога уставала, и он давал ей отдохнуть, на мгновение опускаясь на другую. Тогда он превращался в карлика ростом пять футов.