«Не беспокойся об этих грязных скунсах, Сол. Я позабочусь, чтобы они отныне оставили тебя в покое».
Сол Леви улыбнулся немного горькой улыбкой. Его худые плечи поднялись в усталом пожимании. «Эти варвары! Мои предки изучали Талмуд и писали законы, по которым сейчас живет цивилизованный мир, когда их предки еще качались с дерева на дерево».
XII
За три с половиной года проживания в Осейдже Сабра не уступила практически ни на дюйм. Это было поразительно. Это было героически. Она установила для себя определённые стандарты и придерживалась их, несмотря на почти непреодолимое сопротивление. Она выросла в духе традиций. Если она и уступала, то лишь в мелочах и только потому, что это было целесообразно. Правда, по утрам её можно было увидеть по дороге к мяснику или бакалейщику , укрывшись от солнца одной из тех ситцевых солнечных шапочек, которые поначалу она презирала. Конечно, нельзя было надеть соломенную шляпку, украшенную бархатом или цветами, и выбежать в ситцевом домашнем платье за полтора фунта круглого стейка, луком на десять центов и дрожжевым пирогом.
За эти три года она только однажды возвращалась в Уичито. При одной только мысли о поездке она уже несколько дней находилась в лихорадочном предвкушении. С собой она взяла Сим и Донну. Она так гордилась ими, так стремилась снабдить их гардеробом, достаточно роскошным, чтобы подчеркнуть их прелести, что пренебрегла вопросом о собственном наряде и оказалась в Уичите с чемоданом, содержащим ту самую одежду, в которой она уезжала оттуда почти четыре года назад. Среди этой одежды особенно выделялась зеленая монашеская с розовыми рюшами. За последние годы ей почти не приходилось носить ни её, ни винно- красное платье из шелка с ткацкой основой.
— Твоя кожа! — воскликнула Фелис Венабл, увидев дочь. — Твои руки! Твои волосы! Сухие, как кости! Ты выглядишь просто потрясающе. Что ты с собой сделала?
Сабра вспомнила, что-то, что Янси однажды сказал о Техасе. С озорной улыбкой она перефразировала его слова, чтобы шокировать свою нетактичную мать. «Оклахома — это рай для мужчин и лошадей, но ад для женщин и волов».
Визит не удался. Именно то, чем она надеялась насладиться, почему-то оказалось скучным. Ей не хватало того ритма, той воодушевляющей неопределённости, которая была присуща жизни в Оклахоме. Беседы за чашечкой чая с подругами детства казались ей безвкусными и бессмысленными. Их жизнь была упорядоченной, спокойной, устоявшейся. А ей самой и другим женщинам Осейджа всё ещё предстояло многое сделать. Перед ними лежал город, округ, целая обширная территория, которую предстояло привести в порядок и украсить целой армией женщин в солнечных чепчиках. Как ни парадоксально, она пыталась привить в красную глину Осейджа те самые формы и институты, которые теперь надоедали ей в Уичите. И все же это была, пожалуй, вполне человеческая черта. Это буквально иллюстрировался тем фактом, что по возвращении она была гораздо больше взволнована, обнаружив, что тощий вяз, не толще детской ручки, который она посадила у входа в Осейдже, действительно нашел немного влаги для своих жаждущих корней и теперь слабо распускался весенними почки, чем она сама при виде прохладного блестящего полога из кедра, туи, сладкого рожкового дерева и мирта, который давал тень в саду в Канзасе. Она испытывала извращённое удовольствие, вызывая потрясённый вид на лицах своих друзей из Уичито, а также всей той толпы Венаблсов, Марси и Виан, которая устремилась с юга, чтобы поприветствовать первопроходца. Как ни странно, не рассказы о перестрелках и индейских приключениях так сильно их возмущали, а её рассказы о светской жизни города.