«Я просверлю первого ублюдка, который выстрелит ещё раз. Просверлю, клянусь Богом! Давайте, стреляйте сейчас, грязные псы. Вы, мерзкие бездельники. Вы, вонючее отродье гремучей змеи!»

К этому моменту он уже был авторитетом в общине—он, по сути, был главной фигурой в городе. Бездельники на крыльце выглядели виновато. Они убрали оружие в ножны или, надувшись, вертели его в руках.

«Эх, Янси, мы просто дурачились!»

«Мы просто подшучивали над евреем. … Посмотрите на него, на этого трусливого ублюдка. Посмотрите—Боже мой, посмотрите на него! Он извивается».

Слегка вздохнув, Сол Леви сполз на пыльную дорогу и лежал скомканной кучей у подножия весов Хау. Именно в этот момент — так странно устроен человеческий разум — Янси уловил это неуловимое сходство. Теперь он поднял мужчину и перекинул его через свое могучее плечо, как мешок с мукой.

«Да!» — загудели шутники, теперь, пожалуй, немного смутившись.

Янси, направляясь к своему дому, расположенному совсем рядом, сначала сделал небольшой крюк, который привёл его к подножию ступенек крыльца салуна, испачканного табачным дымом. Его глаза были похожи на два меча, сверкающих на солнце.

«Масляники! Подонок Ран! Обезьяньи черепа!»

С безжизненной ношей, свисающей с плеча, он теперь широким шагом прошел через офис «Вигвам», вошел в дом и осторожно уложил его на диван в гостиной. Придя в себя, Сол Леви остался на полуденный обед у Крэватов. Он сидел, очень бледный, совершенно неподвижный, в своем кресле и делал вид, что ест. Сабра, поскольку Янси попросил её об этом, хотя она и была озадачена, достала своё серебро ДеГрасса и набор льняной посуды. Его длинные тонкие пальцы задерживались на изящных изделий. Его глубоко посаженные, запоминающиеся глаза переходили от чётких черт лица Сабры с её смелыми, решительными бровями к массивной голове Янси, а затем к ослепительной свежести невинных лиц детей.

«Это первый раз за два года, когда я сижу за таким столом. Стол моей матери был таким же, на родине. Мой отец—да упокоится его душа! — зажигал свечи. Моя мать — святая — накрывала стол своим льняным бельем и драгоценным тонким серебром. А здесь, в этой стране, я ем так, как мы бы не позволили есть даже нищему, пришедшему к нам за милостыней».

«Эта Оклахома — не место для тебя, Сол. Здесь слишком сурово, слишком тяжело. Ты из рода мечтателей».

Меланхоличные глаза приобрели отстраненный — пророческий взгляд. Вдруг в них появился легкий оттенок, словно он обращал свой взор к чему-то, чего остальные не могли видеть. «Так будет не всегда. Подожди. Эти дикари сегодня станут мифами, как изображения чудовищ, которые ты видишь в книгах о доисторических временах».