«Ковбои носят большие сомбреро, чтобы защитить лицо от дождя и солнца, когда они скачут по пастбищам, и чтобы снег не стекал им по спине. Он носит платок, завязанный сзади на шее и свисающий спереди, чтобы можно было вытирать им пот и пыль с лица, а потом он просто висит, раскрытый, сушится на ветру; а во время пыльной бури он натягивает его на рот и нос, а в метель он защищает его нос и подбородок от обморожения. Он носит набедренные кожаные накладки, вывернутые шерстистой стороной наружу, чтобы согревать ноги зимой и защищать их от порезов кустарником и колючками кактусов летом. Его сапоги на высоком каблуке, чтобы ноги не соскальзывали из стремена, когда ему приходится работать, стоя в седле, и чтобы он мог углубить их в дерн, когда спускается с лошади и закидывает лассо на взбрыкивающего дикого жеребца. Он носит с собой шестизарядный револьвер, чтобы другой парень не выстрелил».
Глаза мальчика были огромными, сияющими, заворожёнными. Янси рассказал ему историю о бизонах; он без конца говорил об индейцах. Он даже научил его нескольким словам на языке команчей, который является официальным языком индейцев. В шесть лет он посадил его на лошадь. Будучи сентиментальным и романтичным человеком, он рассказывал мальчику о закате, об испанском золоте, о бурных днях на реке Симаррон и об империи, которую там едва не основали. Мальчик любил свою мать по долгу и как само собой разумеющееся, так же, как ребенок любит источник пищи, нежной заботы и крова. Но своего отца он боготворил, он его обожал.
В прощании Сабры было одно сожаление, одна боль. Мать Бриджит умерла за две недели до того, как Сабра прибыла в Уичито. Только узнав эту печальную новость, Сабра осознала, насколько сильно она рассчитывала рассказать монахине свою историю об осейджах. Та бы поняла. Она бы посмеялась над историей о десяти бочках воды, о поцелуе дикого ковбоя на дороге; она бы посочувствовала Сабре во время того воскресного собрания в церкви. Полвека назад она сама знала ту самую жизнь, там, в Канзасе. Во время своего визита Сабра не ходила в миссионерскую школу. Она не могла.
В конце концов она намеревалась найти повод, чтобы сообщить матери и младшему Венаблсу, что именно она гладила изысканные белые льняные рубашки Янси. Но она не была злопамятной женщиной. И она подумала, что это может быть истолковано как критика в адрес её мужа. Итак, с радостью, с нетерпением Сабра вернулась в те дикие места, которые когда-то презирала
XIII
Еще до того, как поезд «Кэти» подъехал к станции Осейдж (железная дорога действительно была продлена, как и предсказывала Дикси Ли, от Ваху до Осейджа и далее), Сабра оглядывала ярко освещенную деревянную платформу. Лен Орсон, болтливый и любезный проводник, взял Донну на руки и стоял с ней у подножия ступенек вагона. Его массивная позолоченная цепочка для часов, толстая как трос, с привешенными к ней масонским амулетом, зубом лося, золотым карандашом и персиковой косточкой, вырезанной в виде обезьяны, по-прежнему завораживала Донну, хотя та хватала его всякий раз, когда он проходил мимо их места или вставал, чтобы рассказать Сабре сплетни о Территории. Она жаждала новостей, а Лен был известен как болтун. Теперь, когда она спускалась с поезда, на лице Сабры отразилось то сияющее ожидание, характерное для возвращающегося путешественника, уверенного в радушном приёме.