Затем, умирая, они прояснились. Его губы шевельнулись. Он узнал её. Даже в этот момент, умирая, он должен был говорить размеренными стихами.
«„Жена и мать — ты, непорочная женщина — спрячь меня — спрячь меня в своей любви!“»
Она никогда не слышала ни строчки из этого. Она не знала, что это был «Пер Гюнт», смирившийся перед Сольвейг. Некогда магнетические глаза затуманились, уставились в одну точку; они уже не были глазами.
Она нежно закрыла их. Она простила ему всё. Совершенно просто, ничего не подозревая, она прошептала сквозь слёзы те самые слова Сольвейг.
«Спи, мой мальчик, мой самый дорогой мальчик».