Янси кивнул в знак согласия. «Все слышали о Киде. Нет, сэр, я его не видел. За последние три дня не видел никого, кроме индейца из племени Кау на пони и кучки грязных шайенов в повозке. Забавно, я ещё ни разу не встречал злодея, у которого не был бы светлый цвет кожи — или, во всяком случае, голубые или серые глаза».
— Ой, да ладно вам! — возразил маршал, поглаживая свои песочные усы.
— Это факт. Возьмите Кида, братьев Джеймсов, Тома О’Фаллиарда и всю банду Маллинсов.
— А как насчёт вас самих? По всем рассказам, вы неплохо обращаетесь с оружием. И черны, как ворона.
Янси поднял свою огромную голову и тяжелые веки, которые обычно свисали над серыми глазами, и посмотрел на маршала. «Это правда», — сказал тот, словно соглашаясь в конце спора. «Думаю, это касается убийц и убийц убийц. … Ну что ж, ребята, мы поскачем. Удачи вам».
«Удачи и вам!» — вежливо ответил Янси.
Все трое эффектно развернули своих коней, подняли правые руки в знак приветствия; лошади изящно вращались на задних ногах; Сим радостно заржал. Они ускакали в облаке красной пыли, которая казалась ещё краснее в последних лучах заходящего солнца.
Янси собрал поводья. Сабра уставилась на него с озадаченным возмущением. «Но тот, кто защищает преступника, ничем не лучше самого преступника, разве не так?»
Янси оглянулся на неё, выглядывая из-за борта крыши повозки. Его улыбка была озорной, искрящейся, неотразимой. «Не играй в праведницу, Сабра. Это типично для среднего класса — и ужасная черта для женщины».
Поздно на следующий день, незадолго до заката, после того как они без устали пробивались сквозь палящее полуденное солнце, Янси указал кнутом на что-то, похожее на грязевую лужу, усеянную беспорядочными лачугами и палатками. Театрально он поднял Сима на руки, чтобы и ребенок мог увидеть. Но он обратился к Сабре.
«Вот оно, — сказал он. — Это наш будущий дом».
Сабра посмотрела. И в её голове, казалось, не было ни порядка, ни здравого смысла, ибо она могла думать только о зелёной монашеской вуали, отороченной розовыми рюшами, которая лежала так аккуратно сложенной, с модными рукавами, набитыми мягкой бумагой, в сундуке под брезентом повозки.
VI
Еще задолго до конца того первого кошмарного дня в Осейдже Сабра, сверкая глазами, бросила мужу вызов: «Я не буду воспитывать своего сына в таком городе!»
Это была ночь и день, наполненные невероятными и неприятными событиями. Их повозки устало грохотали по широкой главной улице поселения — как рана, прорезанная в прерии. Повсюду, по обе стороны, стояли деревянные лачуги, повсюду были индейцы, засохшая грязь, столбы для привязывания лошадей, собаки и примитивные повозки, подобные их собственной. Все это напоминало Сабре картинки, которые она видела о Калифорнии 1849 года. Они поужинали ветчиной с яйцами, жареным картофелем и мутным кофе в заведении под вывеской «Мороженое и устричный бар». Первую ночь они провели в пансионе над одним из множества салунов, оживлявших главную улицу — она называлась Паухуска-авеню. Это была довольно длинная улица, ведь поселенцы города Осейдж, казалось, почувствовали необходимость сбиться в кучу, чтобы не чувствовать себя одинокими в этой дикой местности. Улица резко обрывалась с обоих концов и внезапно переходила в прерии.