Мальчик спал в грубой приставочной кровати, придвинутой к их постели. Чёрный Исайя устроился где-то в маленькой будке снаружи. Сабра с недоверием опустилась на сомнительный матрас. Стены комнаты были тонкими, как вафли; просто сосновые рейки с щелями между ними. С улицы внизу доносился пронзительный женский смех, звук ужасно бьющего по клавишам фортепиано. Проскакали лошади. Слышались голоса, весело приветствующие друг друга; под её окном велись мучительно затянутые разговоры и споры.
«Однажды я продавал тысячу мясных бычков—у меня было стадо примерно на три тысячи голов—и мы с моим бригадиром считали скот, когда он проходил между нами. Ну, эти бычки были дикими длинноногими бегунами—и как бежали! Говорю тебе, они проносились между нами, как испуганные волки, и я сбился со счёта…»
«Слышал, что банда Маллинсов въехала туда сегодня утром и опустошила город — оба банка — одиннадцать тысяч в одном и девятнадцать тысяч в другом, а когда они вышли, казалось, будто весь округ поднялся против них…» … »
«Слушай, это плохой парень, этот тип. У него ядовитый язык, как у гремучей змеи. … Пики — козырь?»
«Нет, червы. Слушай, я бы знал, как с ним обращаться. Однажды мы разбили лагерь на Амарилло-Крик …»
Громкий стук в дверь напротив комнаты Сабры. Стук повторился. Затем раздался женский голос — металлический, высокий. «Кто там? Кто там?» Нетерпеливое поворачивание дверной ручки, и грубый мужской голос.
Длительный вопль на улице внизу: «О, Джо! В-о-о-вот твой мул!», за которым последовал взрыв смеха.
И все же каким-то образом она заснула в полном изнеможении, но её разбудили выстрелы из пистолета, серия леденящих кровь криков, грохот и звон разбитого стекла. Затем раздались женские крики, звук скачущих лошадей. Она лежала, съежившись. Сим зашевелился в постели, глубоко вздохнул и снова заснул. Она была слишком напугана, чтобы подойти к окну. Ее дрожь, казалось, сотрясала кровать. Ей хотелось разбудить ребенка, чтобы он утешил её, чтобы с ней был кто-то рядом. Она набралась смелости, подошла к окну и с страхом заглянула на тускло освещенную улицу внизу. Ничего. На улице никого не было. Кровавого тела Янси на дороге не было; никаких людей в масках. Снова ничего, кроме звона стаканов и тарелок; металлического звука фортепиано, шлепанья карт.
Она тосковала с невыразимой тоской не по сладкой безопасности своей постели в Вичите — это теперь казалось ей нереальным, — а по тем ночам в фургоне на прерии, когда не слышалось ничего, кроме шелеста кустарниковых дубов, редкого стука копыт лошадей по сухой глине и журчания близкого ручья. Она посмотрела на свои маленькие золотые часы, на которых были выгравированы птица, ветка, водопад и церковный шпиль. Было всего девять.