— Благодарю.
Когда мужчина ушёл, я улыбнулась.
— Похоже, у тебя новая профессия.
Он хмыкнул, убирая деньги.
— Я не планировал становиться целителем.
— Но у тебя получается.
— Лечить проще, чем разрушать, — произнёс он задумчиво, оглядев свои ладони. — Энергия течёт иначе.
— Как?
Он помолчал, подбирая слова.
— Когда я беру, я чувствую сопротивление, душа цепляется. Когда отдаю — тело само принимает. Это… чище.
Я слушала его, и по телу разливалась радость, ведь он наконец понял, что его сила может быть чем-то иным. Не оружием и не инструментом мести.
На следующий день к нам в комнату постучали. Потом ещё раз.
Через неделю у нас уже не оставалось времени на тревогу о монетах. Люди приходили с переломами, воспалениями, жаром. Ноа работал молча, с пугающей сосредоточенностью, и принимал лишь ту плату, которую предлагали сами просители. Я наблюдала за ним часами, видя, как его магия, годами отточенная для боя, послушно учится врачевать плоть.
Слухи распространялись быстрее, чем мы успевали покидать города. В Асадале люди не кричали о чудесах, они передавали их шёпотом от лавки к лавке, от трактира к трактиру, от повозки к повозке на дороге. В каждом новом городе нас уже ждали.
Одной из первых привели женщину с воспалением лёгких. Она дышала сипло и натужно, каждый вдох давался ей ценой видимой муки. Её сопровождал муж — широкоплечий кузнец с обожженными до черноты руками. Он вцепился взглядом в Ноа, как в последнюю надежду, когда всё остальное уже было проиграно.
— Сможешь? — спросил он без лишних предисловий.
Ноа молчал, замерев в привычной для него неподвижности. Его сосредоточенность проникала сквозь одежду и кожу, концентрируясь на самой сути болезни. Я знала этот момент по характерному напряжению в его плечах и по тому, как он переставал замечать окружающий мир.
— Смогу, — сказал он тихо.
Я отошла к окну, давая им место. Ладони Ноа окутал мягкий янтарный свет, в котором не осталось и следа от той агрессивной мощи, что он демонстрировал раньше. Это было ровное, плотное давление, направленное в очаг недуга. Женщина содрогнулась в приступе кашля, но затем резко вдохнула — глубоко и чисто. Напряжение покинуло её тело, плечи опустились, и она беззвучно заплакала, прикрывая лицо ладонью.
Кузнец положил на стол увесистый кошель, значительно превышающий нашу обычную плату.
— Берите, — прохрипел он. — Это меньшее, что я могу отдать за её жизнь.
Ноа не стал спорить.
Следом принесли мальчика в лихорадке. Мать прижимала его к себе крепко, боясь выпустить остатки жизни. Кожа ребенка пылала… Я едва коснулась его лба и тут же отдёрнула руку. В этот раз Ноа работал дольше. Свет в его ладонях становился всё плотнее и прозрачнее, растворяясь в теле мальчика.