Но в небольшом горном городе Эль-Вато, где дома цеплялись за склон, а улицы были узкими и неровными, нам пришлось пересчитывать последние монеты, и тогда тревога вернулась.
Город был холодным даже днём. Ветер спускался с перевалов и скользил по каменным стенам, проникая в щели. Люди здесь говорили сдержанно, берегли дыхание. Мы сняли комнату на втором этаже старой гостиницы с деревянной лестницей, которая скрипела под каждым шагом. Я сидела у маленького стола, наблюдая, как Ноа высыпает монеты из кошеля. Они звонко ударялись о поверхность, перекатывались и тускло блестели.
— Нам хватит ещё на несколько дней, — сказал он, не поднимая взгляда.
Его голос был спокойным, но я слишком хорошо знала его, чтобы не услышать напряжения под этой ровностью.
— А потом?
Он пожал плечами. Жест вышел слишком непоколебимым. Но я увидела в нём то, что он пытался скрыть. Не страх бедности — нет. Бедность для него была знакома, почти естественна, он боялся другого.
Зависеть от чужой милости, от случайности или обстоятельств.
Его гордость не имела ничего общего с титулами. Она была глубже. Она родилась в лесу, в одиночестве и выживании. Для него просить — значило признать поражение перед миром.
Я медленно провела пальцем по щербатому столу, собирая пыль в тонкую линию.
— Мы что-нибудь придумаем, — тихо сказала я.
Он кивнул, но не ответил.
Как часто бывает, решение пришло случаем. В тот вечер гостиница была полна — в город приехали торговцы с юга, их грубый хохот и запах дорожной пыли заполняли здание до самых стропил. Общий зал внизу гудел, посуда звякала о дерево. Мы уже собирались лечь спать, когда поднялась суматоха. Глухой удар, от которого вздрогнули половицы. Резкий, захлебывающийся крик заставил меня подскочить на месте.
— Что это?
Я сразу бросилась к двери, выглядывая в темный коридор. Мимо пробежала хозяйка — плотная женщина с красным лицом.
— Упал! С лестницы! — крикнул кто-то издалека. — Крови-то сколько…
Я обернулась и увидела, как Ноа замер. Он не двигался, но в нём что-то переключилось. Его взгляд стал сосредоточенным и внимательным, он прислушивался не к крикам, а к чему-то глубже.
— Ты пойдёшь? — тихо спросила я.
— Да.
Мы спустились вместе, пахло кровью. На пролёте этажом ниже столпились люди: постояльцы в ночных сорочках, заспанные слуги, шепчущиеся и вытягивающие шеи. На полу лежал мужчина лет сорока, крупный, с короткой бородой. Его нога была неестественно, жутко вывернута, а по штанине расползалось красное влажное пятно. Он стонал сквозь зубы, вцепляясь пальцами в половицы.
— Не трогайте его! — воскликнул кто-то.