Дворцовая тишина больше не казалась мне спокойной. Она была натянутой, готовящейся лопнуть и полоснуть по горлу. После ухода Корнелиуса я долго не могла пошевелиться, просто сидела, глядя на то место, где он только что стоял, самодовольно присваивая себе жизнь моего ребенка.
Мне нужно было сменить обстановку. Я чувствовала, как стены спальни начинают сжиматься, а запах благовоний и лекарств, оставленный целителем, душит меня.
Накинув на плечи шаль, я направилась в малую голубую гостиную. Окна здесь выходили на северную сторону, и свет всегда был мягким, холодным, идеально подходящим для того, чтобы спрятаться от мира.
Я устроилась в глубоком кресле у окна, положила на колени альбом и взяла уголь. Мои пальцы двигались сами собой, вычерчивая на бумаге неровные, рваные линии. Я пыталась рисовать цветы, но из-под угля выходили то ли колючие заросли Асадаля, то ли те самые корни сущности Короля.
«Беременна».
Это слово пульсировало в висках. Я знала, что должна радоваться. Внутри меня — продолжение Ноа. Его плоть, его кровь, его душа. Но здесь, в этом каменном склепе, жизнь была лишь новым поводом для шантажа. Я посмотрела на свой кулон, скрытый под платьем. Уро внутри меня спал, сытый и тяжёлый, но я чувствовала его холодную поддержку.
Дверь тихо скрипнула. Я не обернулась, по легкому аромату лаванды и табака я поняла, что это матушка.
Она вошла бесшумно, её шелковое платье едва шуршало по паркету. Матушка подошла к моему креслу и, не говоря ни слова, села на широкий подлокотник. Её рука, прохладная и пахнущая кремом, мягко легла мне на голову. Она начала гладить меня по волосам.
— Ты совсем исхудала, Виолетта, — тихо произнесла она. Её голос был полон печали, которая казалась мне искренней. — Эти книги тебя погубят. Ты ищешь в прошлом то, что давно должно быть забыто.
Я продолжала водить углем по бумаге, не поднимая глаз.
— Я просто хочу знать правду, мама. В этом доме слишком много лжи.
Рука матушки на мгновение замерла, а затем снова продолжила свой мерный ритм.
— Правда не всегда приносит облегчение. Иногда она — это груз, который ломает спину. Зачем ты это делаешь, дочка? Зачем ты пытаешься разрушить то немногое, что у тебя осталось?
Я остановила руку и посмотрела на незаконченный рисунок.
— О чем ты?
— О Корнелиусе, — она вздохнула. — Слухи уже ползут по кухне, по конюшням, по бальным залам. О его тратах, о его поведении, о том, что он не справляется с делами совета. Ты думаешь, я не вижу, чья это рука? Ты подставляешь его, Виолетта. Зачем?
Я отложила альбом и наконец подняла на неё взгляд. Мои глаза были сухими и колючими. Мне нужна красивая ложь.