Сначала это было похоже на борьбу. Их крики рвали воздух, их когти впивались в тело, и каждый поединок оставлял на мне след. Потом это стало нескончаемой рутиной. Я научился ломать их структуру изнутри, перекраивать их ядро под себя. Их души растворялись во мне.
Но я не только пожирал. Я приручал сильнейших, тех, в ком оставалась искра разума, пусть и извращённая веками одиночества. Я ломал их волю и переписывал её, не уничтожая, а встраивая.
Чёрные метки расползались по коже, как корни, впитывая энергию, закрепляя связь, делая меня узлом, в котором сходились десятки подчинённых воль. С каждым обузданным демоном моя плоть менялась: кожа темнела, становилась плотнее, как если бы под ней застывала смола, плотность потоков вокруг меня сгущалась. Почти вся левая сторона моего тела теперь была покрыта печатями приручённых сущностей — узоры тянулись от шеи к плечу, спускались по руке, уходили под рёбра, и каждый знак был напоминанием о победе и подчинении.
Внутри меня шептались десятки голосов, но они не спорили, выстроенные в иерархию, где вершиной был я, лишённый центра, но обладающий направлением.
Я пришёл сюда не ради мести. Месть предполагает память о боли, желание вернуть её источнику, насладиться разрушением в ответ. У меня не было ни боли, ни наслаждения. Я пришёл сюда ради цели, холодной и рациональной, как математическое уравнение. Король был лишь симптомом. Его Сущность — инструментом. Магия — болезнью, проникшей в ткань мира так глубоко, что её уже принимали за норму. Я видел это слишком ясно. Мир был заражён не тьмой и не злом, а самой возможностью вмешательства, возможностью изменить поток, заключить сделку и назвать её судьбой.
Я расшатывал трон извне годами, терпеливо и методично. Война в Кайрэне не затянулась бы сама по себе, она не была капризом судьбы или ошибкой полководцев. Я подталкивал её, помогал тем, кто мог продлить конфликт, снабжал тех, кто был готов принять помощь, не задавая лишних вопросов. Я не служил им, я использовал их, как использовал демонов, как использовал слухи, как использовал страх. Я направлял энергию в нужные точки, разрушал склады в нужный момент, усиливал подозрения между лордами, подпитывал народный гнев, когда он был близок к угасанию. Я шептал в уши тем, кто был готов слушать, и делал это так тонко, что они принимали мои мысли за свои собственные. Им казалось, что они прозревают.
Я не мог прийти ко двору, как раньше. Тогда я был человеком, пусть и одарённым, но всё же уязвимым, с привязанностями, с нутром, которое можно было задеть и сломать. Меня можно было поймать, запереть, лишить сил или убить. Тогда моя сила зависела от равновесия, от концентрации, от целостности. Теперь меня поймать было сложнее, потому что во мне не осталось ничего, что можно было бы назвать целым.