Он наконец поднял на меня глаза. В них была не ярость, а усталость. И страх.
— Они считают, что я не справляюсь.
— А ты справляешься? — тихо спросила я, словно заботливая жена, а не судья.
Он отвёл взгляд.
— Я… — его губы дрогнули. — Я делал всё, что мог.
Я протянула руку и коснулась его запястья. Моя магия приглушила вспышку отчаяния, сглаживая колебания. Я усмиряла его хаос, чтобы он говорил.
— Тебе нужно отдохнуть, Корнелиус, — сказала я мягко. — Ты измотан. Всё это… слишком.
Он закрыл глаза на мгновение, позволяя моему воздействию проникнуть глубже.
— Отец заперся у себя. Он никого не принимает. Только твою мать, — добавил он с горечью. — Он орёт по ночам. Слуги говорят, что из его покоев слышны… другие голоса.
Я опустила взгляд, скрывая холодную усмешку.
— Может, ему стоит прислушаться к совету, — произнесла я тихо. — Иногда уступка — это не слабость.
— Ты не понимаешь, — резко отозвался он, но без прежней уверенности. — Он не может уступить. Он… словно что-то держит его за горло.
Я знала, что держит.
Даниэлла подняла глаза.
— Папа боится, — сказала она просто.
Корнелиус моргнул, растерянный.
— Я не боюсь, — огрызнулся он автоматически, но его аура дрогнула, вспыхнув мутно-оранжевым.
Я погладила дочь по голове, позволяя её энергии остаться нейтральной, скрытой.
— Он устал, — поправила я. — А усталость иногда похожа на страх.
Он тяжело выдохнул.
— Если они заставят меня отдать ключи, я перестану быть наследником. Отец… он этого не переживёт.
«Он уже не переживает», — подумала я.
— Тогда не отдавай, — сказала я, глядя ему в глаза. — Борись.
Он вскинул голову.
— Ты правда так думаешь?
— Ты — Ланкастер, — ответила я, позволяя голосу стать твёрже. — Покажи им это.
Я усилила импульс, направляя в его поток неуверенную решимость. Это не было чистым благословением, скорее, аккуратная коррекция, чтобы его гордость вспыхнула вновь. Я знала, что чем ярче он будет сопротивляться совету, тем глубже будет раскол.
Он кивнул, будто принял решение.
— Ты всегда поддерживаешь меня, — произнёс он глухо.
Я улыбнулась, ровно настолько, чтобы это выглядело искренне.
Он даже не подозревал. В его глазах я всё ещё была той самой послушной женой, которая просто «выживала» рядом с ним, смирялась, терпела и принимала. Он списывал всё на проклятие отца, на неудачную войну, на предательство лордов, на судьбу. Ему и в голову не могло прийти, что женщина, сидящая напротив и разливающая чай – это та самая рука, которая методично вытаскивает камни из основания их власти.
Он не видел, как я подталкиваю совет к сомнениям. Не замечал, как его собственные слова, сказанные в приступе слабости, через пару дней обрастают слухами. Не понимал, что его внезапные вспышки решимости — это всего лишь корректировка его колеблющейся энергии.