Мирриам сжимает мое плечо, потом прыгает на кого-то, пробегающего мимо. Глухой стук и сдавленное оханье говорят о том, что противник вырублен. Я бросаюсь к ящику, поддеваю крышку клинком и запускаю руку в солому, нащупывая груз. Кончики пальцев скользят по чему-то холодному, гладкому, и я хватаю и вытаскиваю… бутылку. Бутылку золотистого сладкого вина, подобного пронизанному солнечными лучами меду, с виноградников княжества Кир. Их единственный предмет экспорта, насколько я помню из наставлений Брина. Вино высшего качества, предназначенное для самых богатых столов Арнхема.
Но теперь оно отправится в море.
Вынимаю бутылку за бутылкой, так быстро, как только могу, откупориваю и выливаю содержимое в воду. Крики становятся громче, приближаются, и я пригибаюсь, вглядываясь во мрак, после чего перехожу к следующему ящику. Пламя, лижущее стену дома, освещает мой путь разрушения, и с каждой опустошенной бутылкой во мне нарастает трепет. Да, этот наш укол причинит Реншоу боль. Но это только предупреждение.
Расплата грядет.
На пятом ящике ко мне присоединяется Мирриам, и мы выливаем последние бутылки вместе.
– Какое расточительство, – весело хмыкает она.
Переходим к шестому ящику – и находим то, за чем пришли. То, что нанесет самый сильный удар.
Слитки.
Множество металлических брусков, каждый с клеймом шахты Вальстры. Соглашение, заключенное Реншоу с владельцем рудников и респектабельным торговцем, будет стоить меньше ломаного гроша, ее репутация будет подорвана, а уже купленный товар – потерян.
Мы с Мирриам вытаскиваем слитки, аккуратно, по одному, и швыряем их в голодное море. Даже если Реншоу отправит свою команду на дно, ей никогда не вернуть всего. О какой уж тут репутации может идти речь. Я вспоминаю, как она мучила меня на борту своего корабля, как отправила на ванты в бальном платье, как страх высоты терзал мне грудь острыми когтями. Как щелок – и ее жестокость – до мяса разъедал руки. Так что все это она заслужила.
Это моя месть.
Когда мы заканчиваем, я чиркаю спичкой, убеждаюсь, что Элайджа с Каденом отвлекают контрабандистов на другой стороне бухты, – и поджигаю сухую солому. Она занимается мгновенно, но сильно дымит, так что у меня слезятся глаза. Огонь перескакивает на второй ящик, потом на третий.
Я хочу, чтобы сгорело все.
Контрабандисты замечают, что что-то не так, и бросаются к нам, потрясая клинками, сквозь клубящийся дым, как мотыльки на пламя. Я вскакиваю, стискиваю зубы – и приступаю к работе. Верчусь, колю, пробиваюсь сквозь толпу, отражаю удар за ударом. Вокруг трещит огонь. Какая-то женщина хватает меня за волосы, сильно дергает, но я почти ничего не чувствую, крутанувшись, чиркаю лезвием по ее руке, и она со стоном оседает на землю. Я – ярость, я – гнев, я – неистовство, в этот момент они поглощают меня целиком.