Когда Лори и Бриэлль уходят, в ушах их все еще звучат слова матери. Но Бриэлль боится, что слова эти вместо того, чтобы успокоить, только разозлили Лори.
– Лори…
– Нет. Не в этот раз. Только не снова, Бри. – Девушка оборачивается и качает головой. – Когда я стану малефантой, первое, что я сделаю, – отменю это проклятое правило.
Бриэлль стонет, стараясь не отставать.
– Ты же знаешь, она чтит традиции. Просто остановить на секунду. Давай поговорим.
– Иди-иди, готовь свои ловушки, Бриэлль, или чем ты там собираешься ловить Миру. Я хочу побыть одна.
Лори быстро уходит по темному коридору, и на этот раз Бриэлль не пытается остановить ее. Тяжело вздохнув, она приваливается к стене. Горящий рядом светильник озаряет мягким светом противоположную стену. Там висит картина. Картина, на которой изображены охотник и ведьма. Мать, родившая ее, и Хиллари Тресильен. Бриэлль прикусывает губу, размышляя. Как ни крути, у нее не получается соединить части воедино. Так или иначе, она оказывается по одну сторону – сторону ковена, а Лори – по другую, рядом с Каденом, рядом с Эли. Рядом с этой девушкой-чудовищем, Мирой.
Бриэлль понимает, почему малефанта выбрала этот путь, почему она ставит нужды ковена превыше семьи, превыше всего на свете. Только поэтому ведьмам Тресильен удалось выживать так долго, только поэтому ковен Септерн все еще процветает. Бриэлль всегда выполняла приказы, благодарная за то, что ее удочерили, за то, что не изгнали после гибели мамы. Но, столкнувшись с этой девушкой, с этим заданием, в тех самых залах и коридорах, которые она зовет домом… впервые в жизни ей захотелось не согласиться.
Впервые в жизни захотелось вести себя, как Лори. Высказывать свое мнение и плевать на последствия.
Глава 24
Чья-то рука зажимает мне рот. Задыхаюсь, вырванная из сна о ночи и звездах, распахиваю веки, смотрю в глаза, укрытые тенью. Пальцы инстинктивно сжимают рукоять спрятанного под подушкой кинжала, готовые нанести удар, но…
– Убивать кого-то за то, что он потревожил твой сон, как-то слишком уж круто, даже для тебя.
Расслабляюсь и отпускаю нож. Эли, ухмыляясь во мраке, отводит ладонь от моего рта.
– Есть способы и получше будить человека, – ворчу я, откидывая от лица волосы и садясь. – Мне снился хороший сон.
– Обо мне?
Я фыркаю.
– Ладно, не говори. Просто одевайся и иди за мной.
Остатки сна мигом улетучиваются.
– Зачем? Что случилось?
Эли направляется к двери.
– Я подожду снаружи. Только поторопись, и тихо.
Раздраженно ворчу, но делаю, как он сказал: натягиваю чистую рубашку, бриджи, куртку, надеваю ботинки. Все в этом ковене тревожит меня, сбивает с толку: начиная от фамильяров, вьющихся вокруг ног своих ведьм, и властных взглядов с портретов и заканчивая самими ведьмами, почти враждебными в своем молчании. И все, о чем я могу думать, это о том, что сказала их малефанта, – о цене, которую надо заплатить за привязку маминой карты ко мне.