Холланд затяжно выдыхает, откидывается на спину и качает головой.

— Черт, Кейсон. Мне жаль. Я думал, через пару дней она немного остынет.

— Угу, — говорю я, потирая челюсть. — Я тоже так думал.

Он наблюдает за мной, явно не зная, что сказать, а потом снова подается вперед, уперев локти в колени.

— Хочешь, я сам к ней съезжу? Поговорю с ней. Скажу, что это с самого начала была моя идея. Да черт с ним, я всю вину на себя возьму, если это поможет. Она меня знает. Знает, какой я бываю акулой в бизнесе, — он усмехается. — В конце концов, я никогда не был ее любимчиком.

Это щедрое предложение. И я ценю его сильнее, чем он думает. Но я качаю головой.

— Спасибо, — говорю я, — но не надо.

— Ты уверен? Я сделаю это без лишних раздумий.

— Знаю. — Я перевожу взгляд на окно офиса, в сторону тренировочного загона, где жеребчики нарезают круги. Дени стоит в центре с тренировочным хлыстом. В воздухе вьется корда. — Но я не хочу ей врать. И не хочу играть на ее чувствах. Она знает, что я ищу встречи. Знает, что хочу поговорить. Но выбор останется за ней.

— И ты просто позволишь ей молчать дальше?

— Дело не в том, чтобы что-то ей позволять, — отвечаю я. — Дело в том, чтобы уважать ее достаточно, дабы принять любое ее решение. Я пытался связаться с ней кучу раз. Теперь мне остается только ждать.

Холланд откидывается назад, на его лице написано сочувствие и что-то еще — возможно, вина.

— Она сильная, — говорит он после паузы. — Упрямая донельзя. Была такой еще девчонкой. В ее жилах течет эта гребаная гордость Штормов.

— Я знаю.

— Но она не каменная, сынок. Уверен, ей сейчас паршиво.

— Нам обоим паршиво.

Он снова умолкает. В кабинете слышно лишь, как шуршат бумаги от потока воздуха из вентиляции, когда включается отопление, да из конюшен доносятся далекие крики работяг.

— На этой неделе ты сам на себя не похож, — наконец роняет он.

Я горько усмехаюсь.

— Да уж, есть такое. — Я кошусь на него. — Что, так сильно заметно?

— Только для тех, кто тебя знает. — Он долго и пристально разглядывает меня. — А таких людей немного. Но я вижу.

Я киваю. Я и сам это чувствую. Каждый день, что проходит без ее голоса, без ее имени на экране телефона, ложится мне на грудь тяжелым камнем. Я никогда раньше ничего подобного не испытывал. Даже когда все хреново заканчивалось с другими женщинами. Тогда это было просто сожаление. А сейчас — что-то совсем другое.

Я то и дело возвращаюсь мыслями к той ночи в «Пьяной Корове». Какой красивой она была, когда вошла в те двери, — красивой, но настороженной. В ту ночь я видел, как ее стены рушатся кирпичик за кирпичиком. А потом, в ночь, когда у Альберта прихватило здоровье, — улетел еще один кирпич. Каждый раз, когда я смотрел на нее, эта стена становилась все ниже. Каждый раз, когда я прикасался к ней, — пока стена не исчезла вовсе. Она позволила мне увидеть настоящую, искреннюю Мейтленд Шторм, и в ней было столько нежности, огня и всего, о чем я только мог мечтать.