Я спешиваюсь и веду Луну к конюшне, шагая не торопясь. Воздух внутри теплый и густой от запахов сена, навоза и лошадей — утешительный аромат. Я аккуратно расседлываю ее, привычными движениями чищу щеткой и насыпаю лишний ковш овса, прежде чем выпустить в леваду.

— Ты это заслужила. Отличная работа сегодня, девочка, — шепчу я.

Вот уже двенадцать лет она мой неизменный спутник. Луна была лошадью моей матери — сильной, упрямой и преданной. Совсем как мама. Мне было всего пятнадцать, когда это случилось — когда у Мириам Шторм лопнула аневризма прямо во время весенней верховой прогулки. В одну секунду она смеялась, а в следующую уже повалилась на шею Луны, и поводья выскользнули из ее пальцев.

Только что она была здесь, живая и яркая, а в следующий миг ее не стало.

Луна привезла ее домой.

Я отгоняю эти воспоминания, но они липнут ко мне, как грязь к сапогам. Иногда все это до сих пор кажется нереальным. А иногда боль накатывает с такой силой, словно бьет ножом в сердце.

Когда я закрываю за собой дверь конюшни и выхожу в сумерки, загорается свет на крыльце, привлекая мое внимание. За сетчатой дверью виден силуэт бабушки: руки скрещены на груди, фартук, как обычно, в муке.

Я невольно улыбаюсь.

— Я вижу тебя, Мэтти Шторм! — кричит она. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы усадить свою задницу за мой стол, иначе я отдам твой ужин собакам.

— Не в первый раз, — отзываюсь я, обивая сапоги о ступени крыльца, прежде чем зайти вслед за ней в дом.

Домашнее тепло окутывает меня, стоит только переступить порог. Пахнет жареной курицей, картофельным пюре и кукурузным хлебом — просто блаженство. Я вешаю шляпу на крючок у двери, мою руки в раковине в прихожей и заглядываю в коридор. Из кухни доносятся привычные звуки смеха и стук посуды.

Дома.

— Не вздумай разносить грязь по дому, Мэтти, — предупреждает бабушка, подходя к плите и выкладывая на тарелку бедрышко и грудку. — Я только что вымыла пол.

— Не буду, — обещаю я, скидывая сапоги.

— Мгм, — она оглядывает меня так, как умеют только бабушки, а затем кивает на стол, протягивая мне тарелку. — Иди. Садись. Ешь.

Я подчиняюсь и занимаю свое привычное место за большим деревянным столом, который повидал бесчисленное множество семейных советов, празднований дней рождения и воскресных молитв. Отец сидит во главе стола. В наших глазах он великан и служит молчаливой опорой всего ранчо. Он приветственно кивает мне. Его лицо изрезано морщинами усталости, но взгляд всегда ясный и внимательный.

— Проверила южный забор? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я и тянусь за кукурузным хлебом. — Два столба совсем сгнили. Я их пометила. Завтра придется выкапывать.