— Неудивительно, что Иосиф Абрамович в свое время выгнал Оржеховского из своей мастерской! — с торжествующим видом добавила баронесса.
— Как выгнал?
— Вы разве не помните? Много лет назад Оржеховский поступил к нему в обучение. Не прошло и трех лет, как Шлейфер выставил его.
— Но почему?
— Никто не знает, — пожала плечами Голишевская.
И, выдержав театральную паузу, задумчиво произнесла:
— Правда, я сейчас подумала… Фира Шлейфер так и не вышла замуж… А ведь она одного возраста с Оржеховским… Любопытно, почему?
— Вы намекаете, что…
— Ах, нет, ради Бога! — воскликнула баронесса, прижимая руку к груди в показном ужасе. — Я ни на что не намекаю! Бедная, невинная девушка… Кто знает, через что ей пришлось пройти.
В голосе женщины звучало сочувствие, но язвительная усмешка выдавала яснее любых слов.
— А вы, что думаете, Наталья Сергеевна? — поинтересовалась баронесса у Давыдовой.
— О чем?
— Вы променяли своего парижского мастера на Оржеховского. Не жалеете?
— Я думаю, что у Владимира Станиславовича воистину золотые руки! — безапелляционно заявила графиня.
Не желая больше слушать трепотню о муже, Соня встала и удалилась в соседний салон.
Это была музыкальная комната с большим роялем и рядами стульев. Через широкие раскрытые двери доносился гул голосов из гостиной, но София уже не вслушивалась. Приблизившись к окну, она остановилась около цветущей камелии в кадке и устремила взгляд на оживленную Шелковичную улицу.
Ее уединение продлилось не долго. Графиня Давыдова с сестрой Полиной, в замужестве Пашкевич, приехавшей на Контрактовую ярмарку, решили посплетничать вдали от чужих ушей. Женщины зашли в салон и, не заметив Сони, расположились в нескольких шагах от нее.
— …мы так долго болтали! — тихо говорила Наталья Сергеевна, словно опасаясь, что кто-то услышит. — Видимо, ему скучно с его скромницей-женой. Даже не знаю, о чем с ней можно поговорить…
— Право, мне было бы неловко, если бы мой любовник разбирался в модах лучше меня, — так же тихо отвечала Пашкевич.
— Напротив, глупая! — улыбнулась Наталья Сергеевна. — Это непередаваемое чувство, когда мужчина может не только раздеть тебя до, но и полностью одеть после. А с крючками и завязками справляется лучше любой горничной!
— Я все равно удивлена, что он простил тебя. Ты слишком сильно задела его самолюбие.
— Так он сам написал мне! От него ушли Оболонская и Голишевская. Ему нужна титулованная заказчица. И я воспользуюсь этим!
Догадавшись, что женщины говорят о Володе, Соня застыла и уставилась на них.
— У Оболонской чувство вкуса, как у кухарки, — скривившись сказала Полина. — Да и ходила она к нему исключительно, чтобы пристроить дочерей. Но почему Голишевская?