Ему вообще нравилось работать в тиши ночи или раннего утра. Пока город спал, бодрствовали Музы.
Зевая и потягиваясь, Володя подошел к столу. С чувством глубокого удовлетворения он оглядел свою работу. Наряды получились, что надо! Нежные и воздушные, они точно придутся по душе киевлянкам! По этим эскизам он пошьет не один десяток платьев и продаст их по очень выгодной цене, ведь – он хорошо выучил это – женщина никогда не поскупится на наряд, который подчеркнет ее красоту в выгодном свете.
Если он продаст их…
В этом месте его мысли спустились с возвышенных материй к вполне земным проблемам. А именно к бюрократическим проволочкам, в которых он погряз, как в трясине. Уже минул пятый месяц, как он прибыл в Киев, а разрешение на открытие лавки так и не получил. Скромный капитал, привезенный из Парижа, заканчивался, а вероятность, что его, в конце концов, примут в гильдию таяла на глазах.
Склонив голову, он тяжело вздохнул. На глаза попалось письмо его парижского наставника Луи Ипполита Леруа – величайшего портного современности, в чьей швейной мастерской он проработал почти восемь лет. Его доставили вчера вместе с подшивкой последних номеров «Ла Бель Асамбле» и «Костюм Паризьен», и очередным предписанием оплатить штраф перед гильдией портных за работу вне цеха. Володя ни разу не замечал за Леруа склонность к сантиментам, но это было уже второе письмо, в котором он зазывал его обратно в Париж.
«Мой дорогой друг» , — писал Леруа.
«Ваше решение задержаться на родине опечалило меня. Вы заверяли, что едете уладить семейные дела и не останетесь там. В самом деле, я сам себе удивлен, ведь я никогда не испытывал особой привязанности к своим ученикам, но мне не хватает вашего свежего взгляда и точных советов. Мне уже немало лет. Грустно это признавать. Я нередко задумываюсь о том, кому передать мастерскую. Вспоминая плеяду портных, которых взрастил, я нахожу, что лучшей кандидатуры, чем вы, мой друг, мне не отыскать.
Возвращайтесь!
Луи.»
А что если, и правда, все бросить и вернуться в Париж? Может, он зря послушал Бессонова и Виртушинского и позволил им уговорить себя снова поселиться в Киеве?
Этот город явно не благоволил ему. Он не был ласков ни когда Володю впервые привезла сюда одиннадцатилетним мальчишкой мать, ни теперь, когда он приехал снова двадцатишестилетним мужчиной. Не напрасно ли он тратит силы, пытаясь покорить его?!
Володя посмотрел на пачку ассигнаций и расписку Ковальского, которые вчера кинул на стол. Такая сумма, конечно же, все меняла! Но не лучше ли ее потратить на собственное дело в Париже, где ему рады стократ?! Или вложить в мастерскую Леруа, если тот действительно хочет передать ему ее?!