Но вот оно.

Вылизанный пиарщиками текст, где он всё отрицает.

Следом — комментарии многочисленных друзей, вставших на его защиту и, конечно же, статьи с рассуждениями о том, что художница по костюмам просто охотится за славой.

Слово одного человека против слова другого. И страшнее всего то, что его слову верят гораздо охотнее.

— Какой же пиздец, — тихо говорит Рамона, выключая телефон и снова бездумно ковыряя свой протеиновый боул, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие.

Когда она заказывала еду, её спросили, не хочет ли она взять ещё кусочек льняного хлеба. Она отказалась и теперь думает, не поздно ли всё-таки за ним сходить.

— Иногда мне хочется прожить хотя бы одну неделю без очередной новости о том, что кого-то обвиняют в очередной мерзости. Но, увы… мы живём не в таком мире. — Арли делает глоток комбучи. — Вы ведь встречались, да? Вы ещё снимались вместе в том сериале?

Рамона кивает, чувствуя, как где-то под рёбрами тяжело сворачивается неприятное ощущение.Нет .

Льняной хлеб сейчас она точно не осилит.

— Это было очень давно, — слабо отвечает она. — Мы уже много лет не общались.

— Для мужчин, которые используют свою власть, чтобы заставлять других чувствовать себя ничтожествами, в аду приготовлено отдельное место. У него ещё хватило наглости прийти на церемонию награждения на прошлой неделе со значкомTime’s Up . Их уже лет пять никто не носит.

Рамона пытается дышать сквозь тяжесть, сдавившую грудь.

Ей совсем не хочется об этом говорить.

— Ничего себе… ты прямо глубоко копнула.

Арли коротко, невесело смеётся.

— Иногда я ненавижу этот город. Да, я умею играть по его правилам. Но в конце концов… я ведь просто хочу писать музыку. Просто хочу петь свои песни.

Как бы ей хотелось когда-то любить музыку настолько сильно.

— Да… Понимаю.

И внезапно дело уже не только в Зандере.

Не только в призраке собственной карьеры, не только в матери. Во всём сразу. И этот шум становится невыносимым.

жалкаятварь

никчёмнаябесполезная

— Извини… я сейчас вернусь, — говорит она, резко отодвигая стул и едва не спотыкаясь о собственные ноги по дороге к туалету.

Она стучит в дверь. Никто не отвечает.

Дверь заперта на кодовый замок.

Ну конечно.

— Код написан на вашем чеке! — бодро сообщает кассир.

Должно быть, выражение её лица говорит само за себя, потому что он тут же съёживается и уже гораздо тише добавляет:

— Эм… три-два-два-девять.

Набрав код и заперевшись внутри, она долго смотрит на своё отражение.

Крепко вцепляется в холодную фарфоровую раковину.

Чёрт.

Почему она каждый раз срывается именно в общественном туалете? Руки дрожат. Воздуха не хватает.