Она отстраняется и смотрит на него пустым, измученным взглядом. И в тот же миг он всё понимает. Конечно, никакого суда нет. Потому что таким мужчинам этот город всегда даёт второй, третий, сотый шанс.

— Никакого суда не будет, Ник. Они просто похоронили всю эту историю. Полностью уничтожили её репутацию. А я… я могу рассказать, что случилось со мной. Но не знаю, что делать. — она нервно переплетает пальцы на коленях. — Если я выступлю с каким-нибудь заявлением, меня разорвут на части. Перероют всю мою личную жизнь и официально объявят шлюхой, после чего всё, что я скажу, перестанет иметь значение. Будут спрашивать: «Почему именно сейчас?» «Почему ты молчала столько лет?» «Ты уверена, что хочешь разрушить ему карьеру?» Вместо того чтобы задуматься о куда более страшной вещи — о том, сколько жизней может разрушить он. Но если я промолчу, а он снова это сделает… и снова уйдёт безнаказанным… Не знаю, смогу ли я с этим жить.

Большими пальцами Ник стирает слёзы с её щёк. Он ненавидит всю эту систему и отчаянно жалеет, что не знает правильного ответа. Он никогда не был сторонником насилия, но сейчас самым разумным решением кажется найти Зандера Пэрриша и врезать ему прямо в горло. Запереть его так, чтобы он больше никогда никому не смог причинить боль.

Он представляет восемнадцатилетнюю Рамону — растерянную, беспомощную, сомневающуюся в самой себе, — и это почти разрывает его пополам.

То, что она доверяет ему эту историю, одновременно разбивает ему сердце и кажется величайшей честью. И ему хочется оказаться достойным каждой капли этого доверия.

— Хотел бы я знать, какое решение будет правильным, — тихо говорит он, поглаживая её по спине. — Но что бы ты ни решила… я буду рядом.

— Спасибо, — отвечает она, и голос её дрожит. — Я никогда никому об этом не рассказывала. Не хочу, чтобы после этого ты стал смотреть на меня иначе. Чтобы решил, будто я слабая. Или хрупкая.

Слабая? Да она дальше всего на свете от этого слова.

— Нет. Всё, чего мне сейчас хочется — это изрисовать каждый его рекламный щит. Меня бесит каждый человек, который должен был тебе помочь и не помог. Но ты… — он замолкает, убирая прядь растрепавшихся волос ей за ухо, чтобы видеть её лицо. — Не уверен, что вообще существует что-то, способное изменить мои чувства к тебе.

— Тогда, наверное, не стоит рассказывать тебе про мои ритуальные жертвоприношения.

— Лучше не надо, — отвечает он. — Не хочу становиться соучастником.

Когда он её целует, на её губах чувствуется солёный вкус слёз и он не понимает, как эту девушку вообще можно назвать слабой.