Лекси кладёт руку ему на плечо.

— Всё ещё сидишь в кабинете своего психотерапевта? — мягко спрашивает она.

Ник проводит ладонью по лицу и вытягивает ноги на шезлонге. Они сидят на заднем дворе у бассейна, Одри у мангала жарит ещё несколько хот-догов. У Лекси на коленях лежат какие-то документы, а Ник уже опасно близок к тому, чтобы окончательно утонуть в жалости к себе.

Сегодня после занятий у него действительно была терапия. Его психотерапевт, Изабель, убеждала его попробовать снова начать ходить на свидания. Он лишь хочет понять, в какой момент это перестаёт казаться неловким — когда двое незнакомцев договариваются встретиться, чтобы выяснить, понравятся ли они друг другу настолько, чтобы увидеться снова. Или это чувство вообще никогда не проходит и к нему просто приходится привыкнуть.

Но больше всего его пугает необходимость начинать всё заново. Без внутренних шуток и без стольких лет общих воспоминаний. Снова рассказывать новому человеку обо всех уродливых страницах своей жизни, надеясь, что после этого он не изменит о тебе мнение.

По крайней мере, он больше не боится случайно столкнуться с Кэтрин и её новым парнем. Это уже произошло. Они чуть не столкнулись тележками в отделе с пастой в Trader Joe’s. Последовал неловкий обмен любезностями. Затем знакомство с её новым парнем. Лицо Кэтрин стало цвета песто из запеченного красного перца. А домой он увёз ещё и очередную порцию ненависти к самому себе.

— Всё в порядке, — успокаивает он сестру почти теми же словами, что недавно сказал Изабель.

Ему так хочется оставаться оптимистом, не позволить остаткам боли вырваться наружу, хотя Лекси — последний человек, который стал бы его осуждать. И эти семейные вечера он тоже любит. Любит проводить будни с родными. Просто ему хотелось бы увидеть, что ждёт его дальше. Какой станет его жизнь, когда у него снова появится собственный дом.

С понедельника Ник никак не может прийти в себя. Одно он понял совершенно ясно — то, чего не замечал тогда, затуманенный желанием у себя в кабинете: этого больше нельзя допустить. Именно поэтому он не рассказал об этом ни психотерапевту, ни сестре. Потому что случившееся ничего не значило ине может ничего значить.

словно в тот момент он сам себе больше не принадлежал. Он до сих пор не может осмыслить, какого чёрта вообще произошло. И уж точно не может позволить себе задуматься о том, насколько хорошо ему тогда было. Ни в коем случае. Он всегда считал свои моральные принципы несокрушимыми, но, оказывается, достаточно было одной фразы:«Кажется, я заставляю тебя смущаться» , чтобы они рухнули. И вместе с ними — его душевное равновесие.