Мама подходит, и я чувствую, как её рука ложится на мою макушку. Тёплая и самая-самая нежная. Она гладит меня, обнимает Мэй.

— Ничего, — говорит мама. — У каждого свой путь. Ты, Мэй, будешь сильна в другом.

Я не понимала тогда, что она имеет в виду. Пойму только через много лет, когда шрамы на моём лице уже заживут, а внутри не останется ничего, кроме пустоты.

Потом мы вместе пьём чай на кухне. Мама заваривает его с зверобоем и мёдом — от горла, потому что у Элли начинается простуда: она иногда кашляет и все время шмыгает носом. Я сижу на коленях у мамы, пью из её кружки и чувствую, как она гладит меня по спине.

Потом Мэй и Элли возятся за столом — Мэй рисует что-то на салфетке, Элли читает книгу про фей. Обычный вечер. Самый обычный.

Наш пес отчего-то визжит на улице. И вместо того, чтобы посмотреть, мама подгоняет нас из-за стола и отправляет вниз, в подвал. В подвале у папы мастерская. Там много дерева, инструментов, и еще много странных столов. Элли заставляет меня спрятаться под диваном и велит сидеть тихо. Они с Мэй бегут к другой стене. Там тоже диван, но больше.

Только они не успевают. Люк в подпол трясется от ударов, трещит и уступает безумной силе. Я боюсь выглянуть. Я даже дышать боюсь.

Их четверо. Или пятеро. Я плохо помню. Запахи железа и крови. Они смешиваются с запахом сушеной мяты и булочек. И абрикосового пирога.

Вниз врываются тени, слишком большие и слишком быстрые для людей.

Я слышу, как Элли кричит. Как Мэй плачет.

Я смотрю сквозь щель между полом и диваном и вижу только ноги — огромные, в тёмных ботинках, и лапы, покрытые серой шерстью. Когти. Кровь. Кто-то падает рядом с диваном, и я вижу маленькую ладонь, тонкие пальцы.

Мэй.

Она лежит на боку, и её глаза открыты. Смотрят прямо на меня. Я хочу крикнуть, позвать её по имени, но воздух застревает в горле, как ледяной ком. Я не могу дышать. Я только смотрю, как она смотрит на меня, и не двигаюсь.

Потом её глаза гаснут. Я знаю это. Я чувствую, что она уходит. Что-то внутри меня обрывается, и я зажимаю рот ладошкой, чтобы не закричать.

Я не знаю, сколько я сижу под диваном. Слышу, как оборотни ходят по дому, громят все комнаты. Ищут что-то? И говорят на странном языке — гортанном, зверином, и я почти понимаю его. «Сколько у ведьмы щенков, помнишь?», — спрашивает кто-то. В ответ только нецензурная брань. И грохот. Опять.

А потом чьи-то руки отодвигают диван. Я вжимаюсь в стену, закрываю лицо, но он видит меня — серый силуэт, огромный, пахнущий смертью. Он наклоняется ко мне, и я вижу его глаза — жёлтые, как у волка, но слишком разумные.