Она ставит передо мной тарелку с овсянкой. Я ненавижу овсянку. Но я ем, потому что это она сделала. Для меня.
Я ем. Молча. Она садится напротив, со своей кружкой чая, и смотрит в окно. Дождь. Опять этот бесконечный дождь. Но здесь, внутри, сухо. Тепло. Я слышу, как за окном стучит вода, как где-то вдалеке сигналит машина, как скрипит старый дом. И я чувствую, что я… здесь. Я есть. И кому-то есть до этого дело.
Я не уйду. Я понимаю это, когда она поднимает глаза и смотрит на меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по моей шее, по плечам — она проверяет, не стало ли хуже. Я не отвожу глаз. Обычно я не смотрю на неё, но сейчас я смотрю. И она не отводит взгляда. Мы сидим и смотрим друг на друга. Глупости. В голову всякая ерунда лезен. Типа, здорово это, покой этот и тишина. Есть только что-то тягучее, тёплое, что я не могу назвать.
Уходить надо. Че я у бабы на шее сидеть буду… комнату надо поискать, работу… сука, где б заработать…
Она стоит у плитки, и я смотрю ей в спину. На её худые плечи, на её острые лопатки, проступающие через старый свитер. На её рыжий пучок, в котором запутался сухой лист мяты.
Я ненавижу её. Наверное. Но я остаюсь. И это — самое страшное, что я могу признать. Она стала моей привычкой. Моей тишиной. Моей безопасностью. Моей…
Я не знаю, что это. Может быть, я просто устал быть один. Может быть, я просто хочу, чтобы кто-то был рядом, когда я сдохну. Может быть, я просто ёбаный трус, который боится, что если он уйдёт, то снова окажется в том переулке, и никто его не найдёт.
Я доедаю овсянку. Рыжая поворачивается, ставит передо мной таблетки и стакан воды. Её руки касаются моих, когда я беру стакан.
Здесь, в этой крошечной комнате, пахнущей мятой и сыростью, я чувствую себя почти живым. Впервые за много лет. Это пугает меня до чёртиков. Но я не уйду. Потому что, блядь, я не знаю, куда мне идти. И потому что она — единственное, что у меня есть.
Я не знаю, как это назвать.
Я просто ненавижу.
И терять не хочу. Не могу.
13.
Еще одна ночь в «Клетке» такая же, как и все остальные ночи в «Клетке». Тягучая, вязкая, пропахшая потом, кровью и дешёвым виски. Я стою у двери медицинской комнаты и смотрю на ринг. Очередной бой, очередное месиво. Броди сегодня в ударе, ломает кости с театральной жестокостью, под рёв толпы. Он любит, когда на него смотрят. Он дерётся для них, для зрителей, для тех, кто ставит на него деньги. Я вижу, как он улыбается, когда его кулак врезается в чужое лицо. Ему нравится это. Он живёт этим.
Я отворачиваюсь и иду в свою комнату. Сегодня какая-то феноменальная ночь — три перелома, ссадины, пара вывихов, раны от когтей. Я работаю почти механически: промываю, зашиваю, перевязываю… чего я только не делаю! Ночь какая-то нескончаемая, ребята как с цепи сорвались — выясняют отношения в коридоре после ринга.