И выхожу первой.
16.
В машину я тоже сажусь сама. Никто не принуждает, не то, что Дэма. Его Броди буквально вбивает в салон силой. Дэм огрызается.
Дождь всё ещё идёт. Мелкий, холодный, февральский. Он собирается на волосах, на плечах пальто, на стекле машины. Мир за окном расплывается серыми полосами.
Дэма Броди зажимает у дверцы и пристегивает наручниками. Я сижу по другую сторону и все больше недоумеваю. Что происходит? К чему все это? Я ведь поехала. Добровольно. Согласилась.
Странно, но именно это меня и пугает больше всего.
На заднем сиденье становится слишком мало места. Броди развалился между мной и Дэмом и ухмыляется.
Дэм почему-то сидит, не реагируя ни на что. И это тоже пугает.
Он не сопротивляется.
А я привыкла видеть его злым. Ругающимся. Готовым броситься на любого, кто приблизится.
Но сейчас он просто сидит. Молчит, вниз смотрит, а мокрые волосы падают ему на лицо. На щеке ссадина. Мне хочется спросить его о многом. Но я знаю его ответ. И еще знаю, что не хочу это слышать.
Машина трогается и несколько минут мы едем молча.
Слышно только, как дворники скребут по стеклу, и как шины с тихим шорохом врезаются в подмерзшие лужи, скребут по мокрому асфальту.
Город за окном медленно меняется.
Моя улица остаётся где-то позади.
Моя квартира.
Моя кружка, разбитая на полу.
Мои травы.
Почему-то именно травы жаль больше всего. Я так долго их собирала, сушила… с любовью перебирала, откладывая негодные.
А теперь они лежат на полу, перемешанные с грязью с чужих ботинок.
— Дэм.
Он поворачивает голову. И смотрит на меня злобно.
— Что?
Странно. Я думала, нагрубит опять, как всегда. Дэм всегда знает, что сказать и куда послать.
Но сейчас он просто смотрит.
— Больно? — кивает он в мою сторону. И я только сейчас вспоминаю, что, должно быть, пощечина Макса все еще выделяется красным некрасивым следом.
Я смотрю на его руку, на наручники, на судорожно сжатые кулаки.
— Нормально. А…
Я хочу спросить, как он? Мы не виделись несколько дней. А ему нужно допить курс антибиотиков. Наверняка ведь не пил, я ж знаю.
— Бывало и хуже, — буркает он и отворачивается.
Конечно. Конечно, бывало. У него вся жизнь состоит из «бывало хуже».
Я закрываю глаза на секунду.
— Почему ты не уехал?
Вопрос вырывается сам.
Он отворачивается к окну.
— Не знаю.
Я жду. А он молчит.
— Дэм.
— Я сказал, не знаю.
Голос становится жестче. И злее:
— Не хотел уходить так.
Пауза. Я смотрю на него.
— Почему?
Он усмехается без радости.
— Отвали, рыжая.
И снова тишина.
Да, никто никогда не спрашивал его, что он чувствует. И что с ним происходит. Приказать, сломать, подчинить — этого в избытке. И ждали от него только силы и действий.