Она предлагает мне чай. После того, что случилось. После того, что эта дура ревнивая в коридоре орала, она предлагает мне чай. Потому что у меня бой через полтора часа. Потому что я могу устать или замёрзнуть. Она думает обо мне. Всё время. Даже когда ей самой хреново.
Я не понимаю этого. Не понимаю, как можно быть такой. Что она, моя женщина? Ну не как врач же эта рыжая мне все предлагает... Я не давал ей обещаний. Я не говорил, что она мне нужна. Я трахаю других баб, и она знает об этом. И всё равно она стоит здесь, с этим своим чаем, и смотрит на меня так, будто я — самое важное, что есть в её жизни.
Это пугает меня.
Я хочу сказать ей, чтобы она не делала этого. Чтобы не ждала от меня ничего. Чтобы не тратила на меня своё время. Но я молчу. Потому что мне страшно. Потому что если я скажу это, она, возможно, перестанет быть рядом. И я останусь один. Опять.
— Ладно, — говорю я. — Я здесь посижу еще. У тебя тихо.
Она кивает. Выходит. Дверь закрывается.
Я сажусь на кушетку и закрываю глаза. В голове пустота. Я слышу, как она идёт по коридору — лёгкие шаги, потом затихают. И я остаюсь один в этой комнате, пахнущей мятой и лекарствами.
Она не моя, — думаю я. — Она не моя женщина. Я не обязан о ней заботиться.
Но я уже влез. А если продолжу, я привяжусь. А привязываться нельзя. Я уже пробовал. Всё заканчивается плохо. Или они уходят. Или я ухожу. Так всегда.
Я сжимаю кулаки и смотрю в потолок.
— Зачем ты это сделал, Дэм? — шепчу я себе. — Зачем?
Но ответа нет. Только тишина. И запах мяты, который остался в комнате после неё.
8.
Проходит ещё пара месяцев. И наконец-то наступает февраль. Февраль я люблю за то, что это последний месяц зимы. Ненавижу зиму здесь. Ветреная, пронизывающая и злая. Я все время мерзну, даже в помещении. Мне кажется, что ветер пробирается везде: в каждый угол, до костей, под кожу, в душу.
Я перестаю считать дни, потому что они сливаются в один серый комок: лавка, травы, «Клетка», бои, запах крови и дешёвого пива и потной, возбужденной толпы. И он. Перед каждым своим выходом он приходит. А после его ухода я нахожу на столе то яблоко, то шоколадку.
А потом что-то изменилось. Я замечаю это не сразу — слишком привыкла видеть его сильным, быстрым, неуязвимым. Он всегда поднимается после падений, всегда усмехается, даже когда кровь заливает лицо. Он всегда смотрит на противника с презрительной усмешкой, которая бесит всех.
Но я пропускаю очевидное: день, когда движения его становятся медленнее и тяжелее. Я пропускаю, что перед визитом ко мне он глотает леденцы от кашля, чуть не пачками. А когда они перестают действовать и я замечаю кашель, он говорит, что это просто пыль. Что в зале сыро. Это правда. И кашель не похож на простудный. И я, дура, ему верю!