— Какая любовь? — зло говорю я. — Потрахались раз и разбежались! Я даже как звать тебя не помню!

Я выталкиваю её в зал чуть не в руки спешащему на вопли охраннику. Тот кивает — он знает, что делать. У них тут отлажено: если кто-то из баб переходит границы, их выводят и больше не пускают. Я смотрю, как она упирается, как орёт, как пытается вырваться. И я чувствую только пустоту. Она не важна. Я даже не помню, как она выглядит. Просто белые волосы и красные ногти — ярко и дешево.

Я возвращаюсь в коридор. Рыжая стоит на том же месте. Она не двинулась. Как статуя. Она смотрит в стену, и я вижу, что рыжая все еще дрожит. Волосы растрёпаны — та дура выдрала несколько прядей, и они торчат из косы. Рыжая машинально пытается их заправить обратно, но руки трясутся, и у неё ничего не получается.

— Идём, — говорю я.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные, как у покойницы. Я тащу её в кабинет — туда, где она обычно сидит и куда обычно она меня затаскивает. Пахнет спиртом, травами и бинтами. Запихиваю ее внутрь, закрываю дверь.

Она стоит и всё ещё не смотрит на меня.

— Ты… чего? — спрашиваю я. — Больно тебе сделала?

Она мотает головой. Но я вижу — ей больно. Не физически. По-другому. Я не знаю, как это назвать. В груди неприятно сжимается, когда я смотрю на неё. На её плечи, которые она сжала, как будто пытается стать меньше, незаметнее. На её руки, которые она прячет за спину.

Я делаю шаг. Ещё один. Я подхожу к ней и разворачиваю за плечи. Она утыкается лицом в мою грудь. Не понимаю, зачем я это делаю.

— Не слушай её, — говорю я. И сам не верю в то, что говорю. — Никакая ты не уродка. Ты самая лучшая. Они все взгляда твоего не стоят, поняла?

Её волосы пахнут мятой. Сухой мятой и чем-то ещё — аптекой, наверное. Тёплым чем-то. Я чувствую, как она дышит — прерывисто, как будто сдерживает слёзы. Но не плачет. Она не позволяет себе плакать. Я прижимаю её крепче, потому что не знаю, что ещё сделать. Я никогда никого не утешал. Я не умею.

— Спасибо, — говорит она. Тихо. Так тихо, что я почти не слышу. — Всё хорошо. Всё в порядке. Спасибо.

Она отстраняется. Поправляет волосы, хоть они всё равно торчат. Делает вид, что ничего не произошло. Она привыкла делать вид, я знаю. Я замечал это раньше — она всегда улыбается, даже когда ей хреново. И не жалуется. Никогда. И это выводит меня из себя ещё больше, чем её слёзы.

Я хочу сказать ей что-то. Что-то, что сделает её сильнее. Но я не знаю, что сказать. Я просто стою и смотрю на неё.

— Мне надо идти, — говорит она. — Макс ждёт. А ты, если хочешь, — оставайся. Ещё полтора часа до боев. Может, тебе чай заварить?