Я хочу уйти. Прямо сейчас, взять свою грязную куртку и уйти обратно в переулок, где я сдохну, как и должен. Потому что мне не нужна чья-то жалость. Я не заслуживаю этой гребаной жалости. И жизни тоже.
Но я не могу встать. Ноги трясутся. В груди хрипит, кашель снова поднимается, и я сгибаюсь, захлёбываясь воздухом, и хватаюсь за кружку, просто чтобы опереться на что-то. Руки согревает керамическая чашка. Ее чашка. Пар все еще поднимается. И пить хочется.
Я делаю глоток. Чай тёплый, мятный, мёд — сладко. Люблю, когда сладко. Как щенок какой. А мятный чай ненавижу. Я ненавижу всё, что напоминает о доме, потому что у меня никогда не было дома. Но я пью. Глоток за глотком. Потому что в горле сухо, потому что внутри всё горит, и этот чай немного тушит огонь.
Ставлю кружку на тумбочку. Смотрю на комнату. Она маленькая, чистая, но темная. На стене сухие травы висят — целые пучки. Пахнет сеном и почему-то цветами . На столе в углу — ступка и пестик, банки, какие-то бумаги. Она здесь живёт. Она здесь работает.
И она притащила меня сюда.
Я закрываю глаза. В голове пустота. Я не знаю, что делать. Ничего не знаю. Я просто сижу на этой продавленной кровати, дышу через раз, и ненавижу её. И себя. И весь мир.
Если я уйду — я сдохну. А я не хочу сдохнуть в переулке, как последний мусор. Хотя, блядь, я и есть мусор.
И самое поганое, что она, эта рыжая, с обожжённым лицом, она знает это. Она видела меня в дерьме, в грязи, пьяного, больного, и она всё равно привела меня сюда. Она не побрезговала.
Она просто сделала. Как будто это нормально. Как будто я не отвратительный, не безнадёжный, не ёбаный неудачник.
Я ненавижу её за это. И я не знаю, как с этим жить.
Откидываюсь на подушку. Потолок белый. Тишина. Только дождь за окном стучит. Я лежу и слушаю этот дождь, и думаю о том, что, когда она вернётся, я скажу ей «спасибо». Или «отвали». Я ещё не решил.
Наверное, «отвали».
Вот же сука.
11.
Теперь рано утром просыпаюсь от кашля. Сухой, надрывный, как будто кто-то пытается откашлять собственные лёгкие. Я лежу на кровати, смотрю в серый потолок и считаю вдохи: свой, его, свой, его.
Пять утра. За окном темно. Февраль — последний месяц зимы, и он злой, как цепной пёс.
Я встаю, натягиваю свитер поверх футболки и иду приводить себя в порядок.
Дэмиан уже за столом. Почувствовал приближение приступа и ушел на кухню, чтобы не беспокоить. Глаза закрыты, лицо бледное, волосы влажные — он пытался умыться холодной водой, чтобы заглушить этот чёртов кашель. Почему-то уверен, что от холодной воды ему станет лучше. Перед ним стоит пустая кружка. Вчера я оставляла там горячее молоко с мёдом, как он любит.