Мне пять было, когда в приют попал. Мать на кладбище, батя на нары, а я — туда.
Одно спасибо, я уже знал, что отличаюсь. И мне мозгов хватило молчать об этом. Со временем я научился контролировать это. Сам.
Быть человеком.
Быть волком.
Обратно.
Туда.
Сюда.
Ничего сложного, если знаешь, как.
Но я никогда особенно не любил превращаться.
Волк сильнее. Слышит и чует, видит лучше. Бегает быстрее. Ну и что? На улице от этого не становилось теплее.
Ни одна стая не захотела бы меня принять. Хер с ними. Стая — это для тех, кому есть куда возвращаться. У меня такого места никогда не было. И не надо.
Рыжая осторожно плед подоткнула, чтобы не сваливался. Потом руку надо лбом подержала. Думает, что сплю? Пусть думает. Лучше так. И не трогает. Ненавижу. Все ненавижу.
— Температуры нет, — говорю я.
Она вздрагивает.
— Извини, не хотела тебя разбудить.
— Ты не разбудила, — говорю я. Злость во мне все сильнее.
— Прости, — она чашку забирает и сваливает на кухню. Боится. И эта тоже боится.
Вода шумит. Чашки звякают. Рыжая моет посуду и пахнет страхом.
Я боюсь, что однажды проснусь и пойму: мне нужен этот человек. Хер с ним, с теплом, с чашкой молока, с безопасностью и тишиной. Я выживу без этого, а без нее — вдруг однажды не смогу?
Доверие — это когда ты отдаешь другому человеку возможность сделать тебе больно. А мне-то что с этим делать?
Что она мне? Стая? Дом? Я вообще не знаю, что такое дом.
Но рядом с ней впервые за всю мою гребаную жизнь мне не хочется убегать.
12.
Прошло, кажется, две недели. Или три. Я сбился со счёта, потому что дни здесь одинаковые, как клоны. Серое утро, дождь за окном, запах трав, и она. Всегда она.
Я поправляюсь. Медленно, но поправляюсь. Кашель стал реже, грудь уже не разрывает при каждом вдохе. Температура не скачет, как придурочная. Я больше не трясусь по ночам от дикого озноба, и руки не дрожат так сильно. Могу встать и дойти до туалета без её помощи. Могу даже есть и меня не выворачивает при одном только намеке на кормежку.
Она видит всё. Она всегда знает, когда я просыпаюсь, когда мне плохо, когда я хочу есть. Она появляется в дверях с чашкой или тарелкой, и я не понимаю, как она чувствует это. У неё нет звериного слуха, а я дышу тихо, не жалуюсь. Но она знает. Сука.
Я привык к ней. К её шагам — лёгким, почти неслышным, как у кошки. К её запаху — мятному, горьковатому, с нотками сухих трав и мёда. Он въелся в эту комнату, в эти стены, в одежду. Даже моя куртка, которую она высушила и повесила у двери, теперь пахнет ею. Это бесит. И одновременно — успокаивает. Я ненавижу, что это успокаивает.