Сделав один глоток, я отстраняюсь.

— Зачем вы это сделали?

Лицо Бартоломью мгновенно мрачнеет, и он тяжело, сокрушенно вздыхает. Он отставляет чашку на перевернутое ведро и прячет руки в карманы своих клетчатых брюк. Ссутулившись и подавшись плечами вперед, он невидящим взором утыкается в пол. Как бы дико это ни выглядело, сейчас он действительно кажется человеком, который искренне раскаивается.

— Видите ли, это была моя крайняя мера. Я до последнего надеялся, что он придет в себя. Долгие годы я пытался заставить его понять. Но некоторые люди упрямы до мозга костей. За все десятилетия моей практики я не встречал никого, кто был бы способен на столь мощное, глухое отрицание, как он. Это практически возведено у него в ранг искусства. Ваш муж — поистине уникальный экземпляр.

Мои глаза округляются от шока. Все это из-за Адриано?

— Видите ли, усвоенные паттерны поведения всегда ломаются тяжелее всего, — кончиком туфли он пинает веточку по грязному полу. — Как и убеждения, которые человек навязывает сам себе. Если позволить им гнить достаточно долго в специфических условиях, идеология затвердевает настолько, что превращается в непробиваемую доктрину. Сам того не сознавая, индивид поддается узкой, жесткой, категоричной структуре, можно и так сказать. Он становится неспособен увидеть, что в жизни есть гораздо больше, чем просто власть, влияние или деньги. Если что-то нельзя измерить или выразить в цифрах, другие грани бытия для него несущественны, ничтожны. Сострадание, теплота, привязанность… Черт, да даже гнев и ревность — вообще любые эмоции — они могут просто сбрасывать их, как дерево теряет сухие листья перед зимой. Отбросить, ликвидировать, изгнать… пока не останется ничего, кроме полого, промерзшего ствола. Так они выживают. Но они не живут. — Бартоломью смотрит на меня, и в его глазах мешается грусть и решимость. — Я уже очень давно пытаюсь спасти Адриано от этой участи.

— И как же похищение меня вписывается в ваш… крестовый поход?

— Как я уже сказал — крайняя мера. Когда все остальное терпит крах, человек должен встать перед невозможным выбором. — На ровном месте он достает серебряную ручку и начинает лихорадочно щелкать ею, нарезая круги вокруг меня по старому, испачканному полу. — Буду честен, я думал, что подрыв его бизнеса встряхнет его хотя бы немного. Я бы принял даже крошечный эмоциональный отклик за победу. Но, кроме раздражительности из-за постоянной нехватки времени, он мне ничего не показал.

Словно скрытый где-то в комнате метроном, ритмичные щелчки ручки заполняют пространство, пока он нарезает круги вокруг моего кресла. Я вздрагиваю каждый раз, когда упускаю его из виду.