— Не волнуйся, я никогда не собирался причинять тебе вред. Если все пойдет по плану, вы, голубки, вместе умчитесь в закат, — счастливо произносит он, направляясь к своей спортивной сумке. — Если только Адриано не разочарует меня, конечно. Тогда он умрет.

Мучительный крик зарождается в моем горле, когда я с ужасом наблюдаю, как Бартоломью достает пистолет. В этот же момент снаружи до меня доносится рокот двигателя и хруст гравия под колесами.

Закат солнца заливает пейзаж пылающим багрово-золотым сиянием, когда я паркую машину. Слепящие лучи отражаются от осколков стекла, оставшихся в разбросанных остовах брошенной техники, и от редких луж, не высохших после утреннего дождя. Десять лет назад этот заброшенный гравийный карьер принадлежалСемье , но Батиста Леоне, не подумав, продал его застройщику под поле для гольфа. Учитывая количество трупов, зарытых в этих холмах, я, едва узнав об этом, выкупил его обратно. Заплатил почти втрое больше первоначальной цены, но посчитал это стоящей инвестицией, избавляющей от лишней головной боли. Особенно если учесть, что к появлению большей части этих мертвецов я приложил руку лично.

Выйдя из машины, я застываю перед одиноким, полуразрушенным вагончиком, который когда-то служил бытовкой. Он стоит в западной части участка, у самого края, под сенью близлежащих деревьев — всего в нескольких футах от того самого места, где все те годы назад я наткнулся на Бартоломью. Дверь постройки приоткрыта, и изнутри пробивается луч света, похожий на сигнал маяка.

Этот ублюдок держит там мою малышку Айрис.

Мелкий гравий скрежещет и хрустит под подошвами моих туфель, пока я направляюсь к вагончику, сжимая в руке заряженную, готовую к бою Беретту. Я бы предпочел нож. Или, блядь, большой тяжелый молот — что-то, чем можно раскрошить кости в пыль. Пуля — это слишком просто и быстро. Недостаточно для той расплаты, которую я задумал.

Я никогда не знал, что такое предательство. Исключительно потому, что никогда в жизни не доверял ни одному человеку. Но с Бартоломью я потерял бдительность. Рассказал ему вещи, в которых не признавался ни одной живой душе. И этот сукин сын посмел похитить мою жену!

Весь этот бесконечный час, пока я ехал сюда, я мысленно прокручивал, как убью этого гребаного говнюка. Перережу ему горло прямо над кадыком и буду смотреть, как он истекает кровью. Переломаю ему кости, одну за другой, начиная со ступней и выше. Задушу его голыми руками, пока свет не погаснет в его глазах. Ни один способ не казался удовлетворительным. Ни один достаточно мучительным.